Я любила деревню, хоть и была совсем городской девочкой.
В деревне можно было ходить босиком, ничего не делать из того, что я делала у нас на даче, а еще меня брали (как взрослую!) с собой за брусникой.
А уж эти деревенские блины... Как же я их любила. Я была "всегда сытым ребенком", потому что еда была для меня не то чтобы наказанием, нет, скорее я не видела смысла во всех этих приемах пищи.
Помнится, мне не разрешали выходить со двора, там были и собаки и чужие дети, а я была слишком маленькой. Потому, я упорно сидела на импровизированном заборе, смотря вдаль и отыскивая кого-нибудь поиграть. Было скучно, уморительно скучно.
Топчанчик укутывал, унося в дальние страны. Я медленно плыла по волнам пуховой перины. Гром, увесистый и раскатистый, наглый мальчишка, вырывал меня из лап Морфея. Я сопротивлялась, как могла, елозя с одного бока на другой. Гром прогремел еще сильнее и пришел в мою голову липким страхом и жуткой паникой. Мамы не было рядом, а страх усиливался от того, что я не знала где она.
Кровать была настолько высока, что если бы я с нее свалилась, то точно бы отделалась синяками.
Сон, наконец-то, выпустил меня из небытия, и моя крошечная голова начала панически выдавать план привлечения внимания.
Я звала маму. Трехлетний ребенок, для которого весь мир заключался в маминых объятьях, как галчонок, открывал рот и кричал, кричал, кричал... Пока рот не заткнули чем-то вкусным. Это было яйцо, сырое яйцо с луком и хлебом. Оно пришлось мне по душе, и я попросила спустить меня вниз.
Все взрослые ушли за клюквой, а детей оставили спать. Это я потом узнала, какого это, ходить за клюквой - комары лезут в рот, глаза, уши, и никакая гвоздика не спасает. А тогда, мне было очень обидно, да так обидно, что я быстро умяла яйцо и побежала на ступеньки, ждать возвращения блудной мамы.
Прошел мелкий дождь, и радуга, освещая мое детское воображение, успокаивала как всегда кстати.
Пришла и мама, которая разделила со мной радость от красоты той природной свежести.
Стало спокойно.
