Я шёл по одной из маленьких и тихих улиц, выходящих на бульвар Распай. В первом этаже дома, мимо которого я проходил, вдруг отворилось на очень короткое время окно и в холодном воздухе прозвучала музыкальная фраза, - там кто-то играл на пианино, - заставившая меня остановиться на месте. Я сразу узнал эту мелодию: она называлась "Воспоминание", и я слышал её впервые несколько лет тому назад на концерте Крейслера. Я был на этом концерте в Плейель вместе с Катрин; она сидела рядом со мной, и мне казалось, что туманная её нежность точно подчеркивала смысл мелодии и углубляла тему воспоминания, о котором играл Крейслер. Когда я пытался перевести на мой бедный язык словесных понятий это движение звуков, то это значило приблизительно следующее: ощущение счастливой полноты кратковременно и иллюзорно, от него останется потом только сожаление, и именно таково это печальное и соблазнительное предостережение; и оттого, что я знал неповторимость этой минуты, я с особенной отчётливостью, тоже, быть может, неповторимой, воспринимал это скрипичное волшебство. Это было в том году, когда Катрин приехала в Париж учиться и когда я познакомился с ней в маленьком ресторане Латинского квартала, где мы завтракали каждый день и где огромная плита находилась в той же комнате, что наши столики. Там сияли красные кастрюли, шипели многочисленные соуса в закрытых судках, пахло жареным мясом и крепким бульоном, и над декоративной красочностью еды и кухни, словно перенесённой сюда чудом с голландских картин, царила громадная и весёлая хозяйка, с дерзкими и радостными глазами, с черными волосами, высокой грудью, полными и стройными ногами и с этим незабываемым её контральто, в котором как будто слышалось безошибочное звуковое отражение её рубенсовской силы. - Ты помнишь её, Катрин? - сказал вслух и тотчас же оглянулся, боясь, что кто-нибудь услышит мои слова. Но никого не было вокруг. Я пошел дальше и думал о том, что я сказал бы ей, если бы я её увидел.

Я бы спросил её, помнит ли она концерт Крейслера. Я бы спросил её, не забыла ли она ту тёплую апрельскую ночь, когда мы шли с ней по улицам Парижа, и она рассказывала, путая английский и французский языки, о Мельбурне, где она родилась и выросла, об Австралии, об её первой детской влюблённости, - опереточный тенор, вскоре женившийся на богатой американке, - о кораблях, которые подходят к пристаням, о грохоте якорных цепей, о красно-жёлтом блеске меди в солнечном свете на крейсерах и миноносцах. Я бы спросил её, не забыла ли она тех слов, которые она мне говорила. Я бы спросил её, помнит ли она о своем обещании. Я слышал каждую интонацию её голоса:

- Где бы ты ни был и когда бы это ни произошло, не забывай одного: как только ты почувствуешь себя достаточно сильным, как только ясность твоего рассудка не будет ничем больше омрачена, дай мне знать. Я брошу всё и приеду к тебе.

Я бы сказал ей, что я вспоминал эти слова в тюрьме в те первые дни моего заключения, когда я ещё не знал, стану ли я вновь свободным человеком.

Я бы сказал ей, что у нее было неузнаваемое, искажённое лицо, когда она заговорила со мной о том, что ждёт ребенка, что это смерть, что этого не должно быть, что это будет потом, что ей двадцать лет и перед нами вся жизнь. Этого, я думаю, она не забыла: клиника, стены которой были выкрашены белой масляной краской, маленькая докторша неопредёленной национальности с бегающими глазами, мучительная операция без наркоза и дребезжание такси, на котором я отвёз её домой, в номер гостиницы, её обмороки во время этого переезда и то, как я нес её из автомобиля до кровати, то, как она держала мою шею руками, и как дрожала и билась маленькая жилка под её коленом. Два месяца после этого я не завтракал и не обедал, питаясь хлебом и молоком и платя долги всем моим товарищам, потому что денег на операцию не было ни у неё, ни у меня. И вечером этого же дня в первом этаже здания, находившегося против её гостиницы, была свадьба консьержкиной дочери, которая выходила замуж за прыщавого молодого человека в чёрном костюме, мелкого служащего из бюро похоронных процессий. Окна были отворены, и был виден стол со свадебной снедью, неподвижно-радостное, деревянное лицо невесты и густо рдевшие в электрическом свете прыщи новобрачного. За столом сидели многочисленные родственники, которые время от времени принимались петь в унисон, оскорбительный и фальшивый, какой-то музыкальный мусор. Голоса, однако, становились всё более хриплыми, всё слабели и наконец умолкли. Катрин заснула, и я просидел в кресле рядом с ней всю ночь. Утром, когда она открыла глаза и увидела меня, она сказала:

- Всё это неважно, потому что это кончилось. Ты очень смешной, когда ты небритый.

И потом, в тот день, когда я почувствовал, что меня властно захватывает эта странная болезнь, с которой у меня не было сил бороться, я сказал ей об этом и она смотрела на меня расширенными от удивления глазами. Я сказал, что не считаю себя вправе связывать её каким-либо обязательством, что я болен и что если бы это было иначе...

И затем, всякий раз, когда моя мысль возвращалась к ней, я заставлял себя думать о другом. Она покинула Латинский квартал, и я знал её теперешний адрес: она жила на rue de Courcelles, в квартире своей тетки, которая то приезжала, то уезжала, но за которой эта квартира оставалась всегда. Я много раз провожал туда Катрин и много раз ждал её на улице.

Я не знал, как проходит теперь её жизнь, о чем она думает и помнит ли она всё то, что помнил я об этом времени нашего существования. Я не знал, дрогнет ли её голос, когда она ответит на первые слова, которые я ей скажу, я не знал даже, продолжает ли она быть такой, какой она была на концерте Крейслера и в своем номере гостиницы, - и вспоминала ли она за это время обо мне. Ей было теперь двадцать три года, и было бы, конечно, неправдоподобно, если бы она всё это время ждала моего проблематического возвращения. Её обещание так же принадлежало прошлому, как то, что составляло её жизнь три года тому назад, и я не вправе был бы её обвинять, если бы оказалось, что она не может его сдержать. Все это становилось ясно с первой минуты размышления. Но это не останавливало меня; и побуждения, заставившие меня сделать эту отчаянную попытку вернуться к Катрин, были слишком повелительны, чтобы им могли помешать эти соображения. Мне казалось, что то множество чувств, которое возникало во мне, когда я думал о ней или когда я ощущал рядом с собой её присутствие, не могло быть заменено ничем. В том хаотическом мире, которому мне было, в сущности, нечего противопоставить, так как всё, что я знал, казалось мне вялым и неубедительным или непостижимо далеким, её существование возникало передо мной, как единственный воплощённый мираж. Даже по внешности она напоминала мне иногда, особенно вечером или в сумерках, легкий призрак, идущий рядом со мной. У неё были белые волосы, сквозь которые проходил свет, бледное лицо и бледные губы, тусклые синие глаза и тело пятнадцатилетней девочки. Но её жизнь, заполнявшая моё воображение, перерастала его и возникала там, где всё мне казалось чуждым или враждебным.

И теперь, обретя эту двойную свободу, непосредственную потому, что меня выпустили из тюрьмы, и душевную оттого, что это потрясение как будто излечило меня, может быть, окончательно, - я чувствовал вокруг себя пустоту, и мне казалось, что никто, кроме Катрин, не заслонит её от меня. Я искал у неё защиты, я очень устал от одиночества и отчаяния, и я думал, что теперь, почему-то именно теперь, я заслужил право на другую жизнь. И, возвращаясь домой, я решил завтра же поехать на rue de Courcelles.

В десять часов утра я был уже там. Я любил этот квартал - тихие улицы и высокие дома тёмного цвета, с большими окнами, за которыми текла такая размеренная жизнь, где были соображения о доходах, об акциях, о подходящей партии, о наследстве; это был упорный девятнадцатый век, архаический и наивный, медленное умирание которого продолжалось уже много десятков лет. В доме, где жила тётка Катрин, был лифт стариннейшей системы, поднимавшийся на нескольких ремнях, и когда я ехал в нём на четвёртый этаж, он как-то слегка дымил, и мне даже показалось, что в этом дыму проскочило несколько искр. Я позвонил; мне отворила полная женщина с седыми волосами, спросившая, что мне нужно. Она говорила по-французски свободно, но с акцентом. Я сказал, что хотел бы видеть Катрин.

- Катрин? - повторила она. - Катрин уехала в Австралию год тому назад.

- Ах да, в Австралию... - сказал я машинально.

- Она уехала тотчас же после свадьбы.

- Она вышла замуж?

Вероятно, в моем голосе была какая-то неофициальная и, в сущности, ничем не оправданная по отношению к этой женщине, которую я видел первый раз в жизни, интонация, потому что она сказала:

- Войдите, пожалуйста, и садитесь. Простите, как ваша фамилия? Я ответил.

- Да, да. Катрин мне о вас говорила. Если бы вы пришли на год раньше, вы бы застали её ещё не замужем.

- Да, я понимаю, - сказал я. - К сожалению, я пришёл на год позже.

У неё была очень особенная и располагающая к себе улыбка - и мне показалось, что я знаю эту пожилую даму очень давно. Она прямо посмотрела на меня и спросила:

- Это вы сумасшедший?

- Да, - сказал я, растерявшись. - То есть, это не совсем так, я не сумасшедший...

- Вы меня простите, - сказала она, - я значительно старше вас, и, знаете, у меня впечатление, что вы всё это выдумали. Это всё оттого, что вы много читаете, недостаточно едите и мало думаете о самом главном в вашем возрасте, о любви.

Я понял из этих её слов, что Катрин, по-видимому, рассказала ей обо мне довольно много. Я ответил:

- Разрешите вам сказать, что это не очень научный диагноз.

- Он, может быть, не научный, но мне кажется, что он правильный.

Я помолчал, потом спросил:

- За кого Катрин вышла замуж?

- За одного английского художника. Этот портрет, - сказала она, поднимая глаза на стену, - он рисовал, это, кажется, его первая жена.

На картине была изображена неправдоподобная женщина конфетной красоты, в красном бархатном платье, картина была похожа на плохую олеографию. Как Катрин могла этого не видеть?

Я встал и стал прощаться. Она протянула мне руку и попросила меня оставить ей на всякий случай мой адрес.

Лестница была широкая, на ней лежал толстый ковер, и она была не похожа на ту, которая была в Латинском квартале, в гостинице Катрин. Но я подумал, что опять беззвучно спускаюсь из мира, в котором она жила, в ту призрачную пропасть, из которой мне так трудно было уйти.