<>Они приходят ко мне ночью, пацаны с нашей роты, убитые на войне. Сегодня пришёл Дима Целоусов. Он молчит, но я понимаю, что он хочет сказать.
Его грустные глаза спрашивают меня, почему я не взял его в свой взвод? - Ты же обещал поговорить с ротным, чтобы перевели меня из миномётного взвода в первый. Ты же хотел! Может, я тогда остался бы среди живых?...
-Мне нечего сказать себе в оправдание, Дима. Кроме того, что я просил ротного, чтобы тебя перевели в мой взвод. Ты же знаешь, я сам был инициатором этого перевода. Я видел, как в миномётном гнобят нормального пацана. Вспомнил себя молодым.
Румянцев не разрешил сначала, сказал, что некому будет таскать миномётную плиту. Потом через месяц, спросил; - Ну что, Целоусова переводить в первый взвод? Я замялся, причину ты знаешь, потом было поздно...
Ты был большим и сильным солдатом, но сердцем ты был ещё ребёнок, поэтому ты не смог бороться с нехваткой пищи и ослаб духом.
В том последнем твоём бою, ты решил показать всем, что ты не слабак, ты выскочил из укрытия и под огнём противника начал бросать гранаты. Душманский снайпер убил тебя за секунду до того, как Холмирзаев Маруф, рванув тебя за ноги, повалил на землю. Упал ты уже мёртвый.
Днём, я себя спрашиваю; - Виновен ли я? Моё тру...сливое я, - говорит: - Нет! Так получилось... А судья мой безжалостен; - Виновен! -Ты мог настоять на переводе!.. Мог придумать какие-то причины! Ротный считался с тобой!
С этим очень тяжело жить. Прости меня, Дима!
Вот Юра Андрейкин подходит и ищет место, где можно посушить сигареты, вынутые из пачки "Охотничие".
- Юра! Там, что?- можно курить? - спрашиваю.
- Можно, - отвечает, - Здесь всё можно, никто не запрещает...
- Юра, с этим куревом ты меня немного подвёл!
- Знаю,.... ты встречался с моими родителями, братишку видел, и они все говорили тебе, что я не курящий, и они немного надеялись, что ты ошибаешься, говоря им, что я всегда сушил сигареты. У них проснулась на миг робкая надежда на то, что убили не меня, а кого ни будь другого, курящего. - Курить я начал в Афгане, - если ты не знаешь...- Ещё я знаю, что моим именем назвали улицу, на которой наш дом...
Потом появляется Витя Гореев, в изодранном, окровавленном маскхалате.
- Витя! - почему не приведёшь себя в порядок? - спрашиваю...
- Я пытаюсь, - говорит,- умываюсь, зашиваю маскхалат, но как только заканчиваю, смотрю - опять всё в прежнем виде! Дело в том, что время тут не течёт, как у вас, здесь нет прошлого и будущего, здесь всё время - настоящее! А у меня рука и нога переломана, я одной рукой зашиваю...
-Витя, я был у тебя дома! - тороплюсь ему сказать, познакомился с твоей мамой, с отцом. Отца зовут Салей, оказывается, а не Салай, а на памятной доске на мемориале написано; - Гореев Виктор Салаевич!
-Да,- говорит - напутали с отчеством, но это ничего, вот только на новых плитах на мемориале теперь даже фамилию другую написали. Вместо Гореев, - Горев!-
-Может, исправят ещё...
-Мама твоя переехала в Башкирию, - сообщаю ему...
Такой же обожженный и страшный сидит Дюсембаев Эрик. Я боюсь смотреть на его голову, смотрю ему только в лицо.
-Эрик! Я не сохранил твои фотокарточки, что дал мне писарь роты. Пока я валялся в тифозном госпитале, мои личные вещи потерялись, а с ними и фотки оставшиеся от тебя. Я помню только одну фотокарточку, на ней маленький ребёнок сидит в игрушечном автомобиле, на обороте этой карточки написано: Коба Чудо - Юдо. Ты мне говорил, что это твоя племянница. Я не был у твоих родителей. Но я обязательно поеду в Кургальджино.
- Крот! В штабе где то сидит крот! - говорит Румянцев появляясь с Ваней Харчуком. - Продаёт нас душманам! - Когда мы высаживались с вертолётов возле этого кишлака, нас встречали, встретили гостеприимно, меня и Харчука убили сразу, Голендухин получил две пули в живот, и умер через два дня... ещё четверо ранены...
- Товарищ старший лейтенант, помните? - вы мечтали, что все стены своего дома будете украшать кошмой. И спрашивали меня, много ли кошмы в Казахстане?
Ничего не ответил... Только улыбнулся грустно.
