Я не умею, совершенно не умею писать красивых стихов. И уж тем более мне не пристало писать их о чувствах, виновником которых является этот, всем известный греческий грудной ребёнок, которого стрелять, по всей видимости, так и не научили. Ух и надрать бы ему задницу, этому златоволосому малолетнему ублюдку.

Но время идёт. Оно никогда не любило останавливаться, как бы не желая повернуться и посмотреть, что же оно оставило за собой. Да и шеи у этой дамы, пожалуй, нет. Её шлейф и запах мы можем лишь запомнить, записать, но никогда -- точно зафиксировать. И в этой неуловимости её прелесть. Нам только и остаётся, что вдыхать аромат, что тянется вслед за ней, иногда приятный, иногда не очень, а иногда настолько головокружительный, что мы бы хотели вдыхать и вдыхать его всю жизнь. Но он быстро выветривается. К счастью для нас, ведь он так ядовит...

Но, в сущности, даже кажущийся нам запах есть ни что иное, как наше представление о нём. И если я помню приятные ароматы, от которых у меня непроизвольно сжималось сердце и я с чувством брал одну свою руку в другую, лишь бы утихомирить, успокоить вздымающиеся и переходящие всякие пределы волны наслаждения, то вовсе не обязательно, что шествующая уже где-то далеко впереди дама воспользовалась именно этими духами. Почти наверняка, слишком многое я додумал сам. 

Да, именно так. Шлейф времени - это лишь основа, на которую мы сами нанизываем то, во что верим, что хотим видеть на своём пути как в прошлом, так и в настоящем и будущем. Остаётся лишь задать себе вопрос, увидел ли я то, во что в глубине своей души верю? Ответ на него слишком очевиден... Даже, если мы этого не осознаем.

И всё же... есть одна вещь, о которой я действительно сожалею: ведь за всё наше время я так и не сумел разглядеть Любовь за своей влюблённостью. Я так и не увидел желания отдавать и принимать, безо всяких условий и страха... Я так и не увидел ничего того светлого, что было в нас обоих. 

Так обидно, так больно отпускать, когда не любишь.