Камера была узкой и неудобной. Лежать на холодном бетонном полу не хотелось. Стены испещренные трещинами, железная решетка, на единственном высоком окошке - все говорило о том, что я попал в клишированную камеру для заключенных. Я переступил с ноги на ногу. Сидеть тоже не хотелось, от рождения я не слишком здоровый, поэтому боязнь, что-нибудь себе отморозить побеждала усталость.
Оставалось 5 дней. Дальше был суд. Не скажу, что я рассчитывал на справедливое решение. Справедливость в нашей стране? Фи, фикция. Но все же я пытался настроится на более оптимистичные мысли. Тем более посадили меня - ни за что. В чем я вообще был виноват? То есть буквально. Я до сих пор не понимал, в чем меня обвиняют. Государственный адвокат, говорил сухо, формулировками: "Статья 334, пункт второй. Вы же понимаете как это серьезно?". Я, естественно, соглашался, но спросить, что это за статья мне было как-то стыдно. Довольно забавно: преступник, стесняющийся спросить за что его судят. Наверное, выглядит это по-дурацки. Но, когда я разговаривал с адвокатом, на меня нападала непонятная робость, и я боялся сказать хоть что-то. И вот я в неудобной камере, а впереди еще пять дней.
Я сел. Усталость победила. Она всегда побеждает. Теперь осталось решить: сидеть, прислонившись к стене, отмораживая спину, или попытаться устроиться так, посреди камеры. В итоге я решил сесть, оперевшись о железную дверь, она хотя и холодная, но ее холод не столь пронизывающий, как от бетона.
Почему я находился в таких условиях, я сам не знал. Это я тоже стеснялся спросить у адвоката. Едва откроешь рот, а он посмотрит на тебя так сурово: и все, куда делась моя уверенность? Раз сижу так - значит нужно.
Унылым взглядом я оглядел узилище. Глазу толком не за что зацепится. Стены - обычный бетон, кое-где потрескавшийся. Странно, что от предыдущих узников не осталось не одной надписи. Я твердо решил это исправить, пока не знал как, но был уверен, что получится.
Пол тот же бетон, только повёрнутый перпендикулярно стенам. Тут чуть более интересно, бетон был настолько старым, что, раскрошившись, кое-где обнажал арматуру. Весь пол был покрыт мелкой крошкой, которая при случае, угодливо впивалось тебе в любые мягкие места. Я посмотрел на нее с такой ненавистью, на которую только был способен. Крошка осталась лежать, самодовольно улыбаясь. Ну да, что я с ней сделаю? Хотя задница уже начинала болеть.
Я поднялся. Отряхнул впившуюся мерзость с брюк. Надо с этим что-то делать! На меня накатила жажда действия, и я суетливо начал ходить по камере взад-вперед, задевая плечами стены. Надо что-то делать! Попрыгал на месте, пару раз отжался, поприседал - жажда деятельности не отступила. Я решил очистить от крошки пятачок, на который я приземлялся до этого. Спустя некоторое время мне это удалось, и я сел обратно, продолжив разглядывать мою ничем не примечательную камеру.
Солнце было довольно высоко, поэтому лучи проникали в камеру почти отвесно. Частью заржавевшие прутья задерживали и тот маленький ручеек, который стремился проникнуть в это царство уныния. Ах да, забыл, надеяться на лучшее.
А лучшее так и не приходило. Два часа я провел просто пялясь в стену, запоминая узоры трещин. Делать было абсолютно нечего, оставалось только думать. Что же я такого натворил? Когда допустил ошибку? В животе поселилось нечто новое, абсолютно до этого незнакомое. Крутилось, жило своей жизнью. Это были страх, злость и боль, объединившиеся в одно огромное нечто. Я ненавидел всех.
