Он был уродлив. С жиденькими, сползающими на лоб волосами, они падали водянистые глаза, и закрывали сливовые, липкие ресницы. Казалось, что он всегда плакал. Он был нескладен, неказист. С длинными негнущимися руками и такими же ногами. У него были кривые, скрюченные ручки, под ногтями он носил траур. 

Он, весь исцелованный солнцем, бледный, как смерть, загнутый знаком вопроса, постоянно скалящийся желтыми зубами. У него был скрипучий голос, как ржавая калитка, противный голос,  он еле шевелил тонкими растрескавшимися губами, когда говорил,  они святились болячками, и казалось, сейчас расползутся, упадут на острый подбородок.

Он жил один. Его дом стоял в стороне. Такой же неправильный, как и его хозяин. Облезлый, с висящей на одной петле дверью, со скользящим, драным забором и темными маленькими окошками. 

Временами выходил на центральную улицу и распугивал прохожих. Перед ним закрывались все двери, и никто не улыбался ему.  Он любил смотреть на то, как танцуют прекрасные девушки на площади. Но и те прекрасные девушки с отвращением прекращали свои танцы, он скалился неживой улыбкой и уходил, сжимая ломких пальцах потерянные цветные ленты.

Он привязывал их на дерево во дворе и любил смотреть, как с ними играет ветер. По вечерам он играл на флейте. В животе у него жили бабочки.