- ПУГОВКИ -

............................................................................................................................................................


...павшие фаворитки и чучела тигров не опасны.

                                                                         Генри Лайон Олди - Мессия очищает диск


Вы были когда-нибудь в Юго-Восточной Азии? По сравнению с ней Флорида — самая что ни на есть распроклятая пустыня. Куда ни ступишь — чавкает болото. Вместо тракторов там буйволы, а кусты полны насекомых и стреляющих в тебя туземцев. Впрочем, это была вовсе не война и даже не полицейская акция. Мы считались «военными советниками», но военный советник, убитый четыре дня назад, в жару воняет точно так же, как труп на всамделишной войне.

                                                                         Роберт Хайнлайн - Дорога доблести


Человек, прошедший через такое, инстинктивно предпочитает общество тех, с кем разделял подобный опыт. Не ради того, чтобы было с кем его обсудить, а потому, что хотелось, чтобы окружающие, как и ты, избегали говорить о нем.

В высших управленческих эшелонах на игру по правилам не обращали никакого внимания. Виноват был не тот, кто накосячил, а тот, кто попался на глаза во время косяка.

                                                                         Мик Геррон - Слау Хаус

                                                                        
Самый верный способ оправдать абсолютно все состоит в том, чтобы сказать себе, если виноваты все, следовательно, не виноват никто.

Человеческая душа – это шкатулка, из которой в любой момент может выскочить гримасничающий паяц и показать нам язык, но тот же самый паяц ограничится тем, что только взглянет на нас из-за края шкатулки и, увидав, что мы собираемся поступить справедливо и честно, одобрительно кивнет головой и скроется, сочтя, что мы, пожалуй, еще не совсем безнадежны.

                                                                         Жозе Сарамаго - Двойник


— Сложности во взаимопонимании, — начал посланник, покачивая фужер, – возникли потому, что вы, дорогой барон, изволили считать, будто победа и завоевание основываются на бессмысленном геноциде. На том, чтобы где-то там в пропитавшуюся кровью землю вбить древо знамени, объявив при этом: «До сих границ — мое. Я это завоевал!» Таковое мнение, увы, довольно широко распространено. Для меня же, как и для людей, меня уполномочивших, победа и завоевание основываются на диаметрально противоположном. Победа должна выглядеть так: побежденных следует заставить покупать блага, производимые победителями, более того, они должны делать это с желанием, ибо продукты, изготовляемые победителями, лучше качеством и дешевле. Валюта победителей крепче, чем валюта побежденных, и побежденные доверяют ей значительно больше, нежели собственной...
— Но чтобы победу закрепить и узаконить, — продолжил Леуваарден, растягивая слоги минуту спустя, — надобно заключить мир. Быстро и любой ценой. Не какое-то там перемирие или временная приостановка военных действий, а мир! Творческий компромисс, согласие, кое созидает и не вводит хозяйственных блокад, таможенных ограничений и протекционизма в торговле...
— Мы неспроста подорвали их сельское хозяйство и промышленность, — продолжал спокойным, тягучим и бесцветным голосом Леуваарден. — Мы сделали это для того, чтобы из-за нехватки собственных товаров они вынуждены были покупать наши. Но через враждебные и закрытые границы наши купцы и наши товары не пройдут. И что тогда? Я скажу вам, дорогой барон. Возникнет кризис перепроизводства, поскольку наши мануфактуры работают на полном ходу, рассчитывая на экспорт.

                                                                         Анджей Сапковский - Ведьмак


Ведь именно вождь делает толпу — народом. Вернее, в том числе и вождь. Он поддерживает уровень индивидуальности: если личностей мало, народ становится толпой.

Теми, кто верит, можно манипулировать. Только знание опасно.

— Хорошенько помните об этом другом уроке! — гремел Проповедник, воздев кверху руки. — Если вы станете одержимыми своим человеческим содержанием, то можете забыть о вселенной!..
— Но я понимаю, что люди не часто выносят реальность бытия, — продолжал Проповедник. — Большинство жизней — это бегство от себя. Люди предпочитают истине стабильность. Вы стоите в стойле и, опустив голову к корыту, довольно чавкаете до самой смерти. Другие же используют вас в своих целях. Этого не происходит, если вы поднимаете голову и начинаете осознавать себя своими собственными творениями. Муад'Диб явился, чтобы сказать вам об этом. Не понимая этого, как можете вы почитать его?!
— Я передам вам слова Муад'Диба! Он сказал: «Я окуну твое лицо в то, чего ты так хочешь избежать. Мне не кажется странным, что единственное, во что ты хочешь верить, это в то, что приносит тебе удобство. Как еще объяснить, что люди постоянно изобретают для себя ловушки, которые повергают их в посредственность? Как еще можно определить трусость?» Вот что сказал тебе Муад'Диб!..
— Существовать — это значит выступить вперед, сойти с удобной подставки, добровольно лишиться опоры, — продолжал Проповедник. — Вы не мыслите и не существуете, если не хотите рискнуть своим здоровьем и душевным покоем ради верного суждения о своем существовании.

                                                                         Фрэнк Герберт - Хроники Дюны


Чтобы видеть сны золотые, надо иметь золотую душу. А в бедной душе откуда возьмется богатство грёз? 

— Правда — она зависит от понимания. У любящего — одна правда, у ненавидящего, подозрительного – другая! 

— Нелегко среди чужих людей и обычаев определить, что хорошо и что плохо. 
— А мне кажется, что, если принять это чужое как свое близкое, тогда все станет понятным, — вмешалась Сандра. — Можно и в далекой стране чувствовать себя своим и быть чужим среди кровных родственников. 

Вы натолкнули меня на идею сравнительного анализа психических процессов у всех этих животных. Спасибо. А что вы скажете насчет львов или тигров? – Он показал на ряд клеток с крупными кошками, к которым они снова подошли, миновав гиену.
Сима ответила не сразу, задумчиво глядя на льва, выпрямившегося за прутьями клетки и втягивающего влажный ветер. В его ленивом и гордом выражении не было ничего похожего на бесстрастную автоматику птиц, на вызывающую готовность медведя, низкопоклонство собак. Даже самодовольная замкнутость мелких кошек ничем не напоминала взгляда желтых глаз льва и расположившейся рядом крупной львицы.
– Это спокойная безжалостная сила, – наконец сказала Сима. – Они владыки над другими зверями в их жизни и смерти… – Сима подумала и закончила: – А все-таки жаль, что мы произошли не от этих благородных зверей, а от гнусных обезьян!
– А! И вы тоже! Я терпеть не могу эти пародии на человека, может быть, именно из-за их похожести на нас.
– Но почему тогда обезьяны пользуются таким успехом? – Сима показала на людей, столпившихся перед высокими стеклами обезьянника и со смехом восторгавшихся ужимками и кривлянием своих отдаленных сородичей.
– Потому, что мы сохранили частичку их психологии, увы, – расхохотался Гирин. – Западные психологи назвали бы ее комплексом униженности. Вместе с развитием мозга обезьяны получили способность сравнивать и завидовать. Сознавать свою неполноценность перед могучими хищниками или огромными травоядными. И, завидуя, они всегда рады поиздеваться, оскорбить, осмеять, тем самым удовлетворяя свое недовольство на безопасной высоте деревьев. Самые страшные завистники, ревнивцы и собственники – обезьяны, особенно такие, как павианы, казалось бы – стадные животные.
– Стадные, но не коллективные, – вставила Сима.
Гирин согласно кивнул.
– И, к сожалению, насмехаться над непонятным, издеваться над слабым или больным, унизить чужого – нередкое свойство и хомо сапиенс, стоящего на низкой ступени культуры и дурно воспитанного. В частности, смех над обезьянами, мне кажется, того же обезьяньего происхождения. Вероятно, и корни садизма те же самые.
– Как жаль все же, что мы произошли от завистливых мещан в мире животных, а не от царственных львов или могучих слонов. Я согласна даже на быков! – Сима подошла к толстым рельсам загородки, за которой покачивал тяжкой головой огромный зубробизон.
– Вряд ли было бы хорошо – туповаты звери, – серьезно возразил Гирин, – а со львом и тигром тоже не выйдет. Природа ничего не дает даром. И расплата льва за силу и нервную энергию – короткий век, в который не наберешь мудрости.

                                                                         Иван Ефремов - Лезвие бритвы


Вот и все, подумал Румата. Вот и весь разговор. Всегда одно и то же. Проверка, настороженный обмен двусмысленными притчами… Целыми неделями тратишь душу на пошлую болтовню со всяким отребьем, а когда встречаешь настоящего человека, поговорить нет времени. Нужно прикрыть, спасти, отправить в безопасное место, и он уходит, так и не поняв, имел ли дело с другом или с капризным выродком. Да и сам ты ничего не узнаешь о нем. Чего он хочет, что может, зачем живет…

– Отвратительная вонь,– с чувством сказал Румата.
– Да, ужасная,– согласился дон Тамэо, закрывая флягу.– Но зато как вольно дышится в возрожденном Арканаре! И цены на вино упали вдвое…

Щенки мы, подумал он. В Институте надо специально ввести курс феодальной интриги. И успеваемость оценивать в рэбах. Лучше, конечно, в децирэбах. Впрочем, куда там…

                                                                         Аркадий и Борис Стругацкие - Трудно быть богом


— Оч-чень, оч-чень льготные условия, — сказал Виктор. — Карт-бланш и штабеля маринованных книг в перспективе. В перспективе и в горчичном соусе. И какая вдова ему б молвила «нет»?.. Слушайте, Зурзмансор, вам приходилось когда-нибудь продавать душу и перо?
— Да, конечно, — сказал Зурзмансор. — И вы знаете, платили безобразно мало. Но это было тысячу лет назад, и на другой планете. — Он снова помолчал. — Вы неправы, Банев, — сказал он. — Мы не покупаем вас. Мы просто хотим, чтобы вы остались самим собой, мы опасаемся, что вас сомнут. Ведь многих уже смяли… Моральные ценности не продаются, Банев. Их можно разрушить, купить их нельзя. Каждая моральная данная ценность нужна только одной стороне, красть или покупать ее не имеет смысла. Господин Президент считает, что купил живописца Р.Квадригу. Это ошибка. Он купил халтурщика Р.Квадригу, а живописец протек между пальцами и умер. А мы не хотим, чтобы писатель Банев протек между чьими-то пальцами, пусть даже нашими и умер. Нам нужны художники а не пропагандисты.

                                                                         Аркадий и Борис Стругацкие - Гадкие лебеди


...гениальный стратег откинулся на спинку стула, сыто зажмурился и, сложив руки на животе, покрутил большими пальцами. Он был доволен. Он отдал слона за пешку и был очень доволен. И тогда Андрей вдруг понял, что в его, стратега, глазах все это выглядит совсем иначе: он ловко и неожиданно убрал мешающего ему слона да еще получил пешку в придачу – вот как это выглядело на самом деле…
Великий стратег был более чем стратегом. Стратег всегда крутится в рамках своей стратегии. Великий стратег отказался от всяких рамок. Стратегия была лишь ничтожным элементом его игры, она была для него так же случайна, как для Андрея – какой-нибудь случайный, по прихоти сделанный ход. Великий стратег стал великим именно потому, что понял (а может быть, знал от рождения): выигрывает вовсе не тот, кто умеет играть по всем правилам; выигрывает тот, кто умеет отказаться в нужный момент от всех правил, навязать игре свои правила, неизвестные противнику, а когда понадобится – отказаться и от них. Кто сказал, что свои фигуры менее опасны, чем фигуры противника? Вздор, свои фигуры гораздо более опасны, чем фигуры противника. Кто сказал, что короля надо беречь и уводить из-под шаха? Вздор, нет таких королей, которых нельзя было бы при необходимости заменить каким-нибудь конем или даже пешкой. Кто сказал, что пешка, прорвавшаяся на последнюю горизонталь, обязательно становится фигурой? Ерунда, иногда бывает гораздо полезнее оставить ее пешкой – пусть постоит на краю пропасти в назидание другим пешкам…

Он жадно, не ощутивши никакого вкуса, вылакал шампанское, и тогда вдруг ослепительное озарение обрушилось на него. Ну конечно же, он никакой не противник великого стратега! Ну конечно же, вот в чем дело! Он его союзник, верный его помощник, вот оно – главное правило этой игры! Играют не соперники, играют именно партнеры, союзники, игра идет в одни-единственные ворота, никто не проигрывает, все только выигрывают… кроме тех, конечно, кто не доживет до победы…

                                                                         Аркадий и Борис Стругацкие - Град обреченный


Тузик все смотрел вслед Рите, рот у него был полуоткрыт, глаза масляные, ласковые.
— И чего она в брюках ходит, — сказал он Перецу. — Манера теперь у них появилась — в брюках ходить…
— Не защищай его! — заорал в машине Квентин. — Никакой он не половой неврастеник, а просто мерзавец! Пусти, а то я и тебе дам!

                                                                         Аркадий и Борис Стругацкие - Улитка на склоне


Из гостиной доносилось:
— Ты опять валяешься, Леонид. Есть в тебе что-то от мимикродона.
— Валяться нужно, — с глубокой убежденностью отвечал Горбовский. — Это философски необходимо. Бессмысленные движения руками и ногами неуклонно увеличивают энтропию Вселенной. Я хотел бы сказать миру: «Люди! Больше лежите! Бойтесь тепловой смерти!»
— Удивляюсь, как ты еще не перешел на ползанье, — язвительно заметил Званцев.
— Я думал об этом. Слишком велико трение. С энтропийной точки зрения выгоднее перемещаться в вертикальном положении.

— Странник, новые анекдоты есть?
— Есть, — сказал Поль. — Только неостроумные.
— Мы сами неостроумные…
— Пусть расскажет. Расскажи мне анекдот, и я скажу, кто ты.

Веранда стала быстро пустеть. Ушел Алан. Ушел Вася. Ушла Ирина с длинноносым Жорой. Она ничего не знала. Она даже не заметила. И она, конечно, ничего не помнила. И не вспомнит. «Жору вспомнит. Двухголового теленка вспомнит. А меня не вспомнит…» Лин сказал:
— Несчастная любовь активизирует. Но она коротка, Полли. Ты останешься здесь. Я присмотрю за тобой.
— А может быть, я все-таки поеду на Дальний Восток? — сказал Поль.
— Зачем? Ты будешь ей только мешать и путаться под ногами. Я знаю Ирину, и я знаю тебя. Ты на пятьдесят лет глупее ее героя.
— А может быть…
— Нет, — сказал Лин. — Останься со мной. Разве твой Лин когда-нибудь обманывал тебя?
И Поль подчинился. Он ласково потрепал Лина по необъятной спине, встал и подошел к балюстраде. Солнце зашло, на ферму опустились теплые прозрачные сумерки. Где-то близко играли на пианино и очень красиво пели на два голоса. «Эхе-хе!» — подумал Поль. Он перегнулся через балюстраду и тихонько испустил вопль гигантского ракопаука, потерявшего след.

И если бы ты не вернулся назад,
Кто бы пошел вперед?

                                                                         Аркадий и Борис Стругацкие - Полдень XXII век


...господи, да что же еще? Что же еще нужно сделать с человечеством, чтобы его, наконец, проняло? Неужели этого вот мало? Он знал, что этого мало.

                                                                         Аркадий и Борис Стругацкие - Пикник на обочине


– Твоя, как, впрочем, и чья угодно, вера в существование Бога основана на том, что кто-то кому-то когда-то сказал, а не на твоём непосредственном видении, – продолжал он.

                                                                         Карлос Кастанеда - Огонь изнутри


– Если вера требует доказательств – это не вера, а знание...

                                                                         Сергей Лукьяненко - Близится утро


Мы справимся, — сказал Ян, — не все сошли с ума. Война кончится сама собой. Не останется тех, кто готов воевать. А мы будем строить новый мир, в котором цвет волос ничего не значит.

Криди заглянул ей в глаза. Сказал негромко:
– Я делал это в мечтах тысячи раз. Ты – моя жена, ты – моя любовь.
– Несмотря на эпос? – спросила Анге.
– К дьяволу все эпосы на свете… – прошептал кот. – Напишем новый!

– Я верю тебе, – сказала Анге. Вздохнула, смиряясь со случившимся в прошлом. Надо было думать о будущем. – У нас не так много путей, Криди. Мы можем остаться на планете. Улететь… подальше отсюда. И прожить жизнь, вдвоем или с местными.
– Мы не оставим потомства, время сотрет наши следы, – сказал Криди.
– Мы и так не оставим, – мягко ответила Анге. И невольно засмеялась: – А какие интересные у нас могли бы быть дети!
– С пушистым хвостом и длиннющими ногами, – Криди окинул ее взглядом, в котором было куда больше мужского внимания, чем Анге перепадало в обычной жизни.

                                                                         Сергей Лукьяненко - Порог


В мире нет иной правды, кроме той, в которую нам хочется верить... 
В этом мире лишь наша вера становится правдой.

– Певец приехал на гастроли в ее родной город, – продолжает Мадам. – Девочка была на всех концертах. Выскакивала на сцену с букетами цветов, и певец целовал ее в щеку. Конечно, она добилась своего. На второй день она вошла в его гостиничный номер и вышла только утром. И больше не приходила на концерты. Нет, певец и вправду оказался хорошим человеком и красивым мужчиной. Он был нежен и ласков, остроумен и весел. Девочка ни о чем не жалела. Но она перестала верить в любовь. Знаете, почему?
– Она смешала иллюзию и реальность, – отвечаю я.
– Вы понимаете. Да, конечно. Лучше бы он оказался тупым и грязным хамом. Гораздо лучше. Девочка нашла бы другой идеал или попросту продолжила любить образ певца. А так… это было похоже на зеркало. Любовь к отражению. Правдивому и безупречно чистому. Но она и впрямь встретилась со своей мечтой. Нашла идеал. А его надо любить на расстоянии.
Я киваю.

– Ты находила когда-нибудь упавшую звезду?
Вика молчит, но я чувствую, что она качает головой.
– Виртуальность отняла у нас небо, – шепчу я.
– Ты тоже это понял?
– Конечно. Мир уходит в глубину. В отражение реальности. Зачем летать к Луне или Марсу, если здесь уже доступны любые планеты? Пропал азарт. Пропал интерес.

Личность, неспособная к созиданию, обязательно ищет оправдания деструктивному поведению. Очень часто они принимают форму отстранённого наблюдения за несовершенствами мира… Люди, неспособные самостоятельно вбить гвоздь или срифмовать пару строчек, ни капли не сомневаются в своей способности понимать — и судить других. В крайних проявлениях это становится смыслом жизни и источником самоутверждения.

Я успеваю выпить две чашки кофе и две рюмки коньяка, прежде чем моё время и впрямь кончается.
Пора.
Вика начинает прибирать в комнате, когда я выхожу. Я невольно вспоминаю про суррогат-семьи, которые в последнее время стали появляться всё чаще и чаще. Все эти живущие в разных городах парочки, снимающие в Диптауне общие квартиры. Говорят, они очень любят возиться по хозяйству, пылесосить и стирать — словно имитация быта сделает их союз настоящим.
«А у вас есть семья?»
«Да. Моя подруга проститутка, у нас маленькая горная хижина в борделе. Заходите, она сварит прекрасный кофе. У нас всегда чистенько и уютно, даже после землетрясения!»
От того, что такая картина не вызывает ни малейшего раздражения, становится страшно.

– Ты — человек.
– Почему?
Действительно, почему? Ведь я был готов считать его лишь хитрой программой. Я теряюсь, но Вика тоже смотрит на меня, ждет ответа, и я говорю:
– Не знаю. Ты не стрелял по людям в «Лабиринте», спасал несуществующего ребенка. Но ведь это самая абсолютная глупость... Ты цитируешь Кэрролла в подлиннике, но ведь человек — это не вызубренный запас знаний... Ты третьи сутки в глубине, и ничего, держишься...
Вика удивленно смотрит на Неудачника.
– И как ты вошел в виртуальность, непонятно... только ведь это не показатель человека, а совсем наоборот...
Он терпеливо ждет.
– Знаешь, это, наверное — в нас, — говорю я неожиданно для самого себя. — Для меня ты человек... потому что я хотел бы быть твоим другом.
Кажется, Неудачник растерялся.
– Здесь, в глубине, мы все в масках. Может быть, это и лучше, правдивее. Не знаю. Когда ты выйдешь в реальный мир, то можешь оказаться очень неприятным типом. Но здесь и сейчас я считаю тебя человеком. Этого никак не объяснишь.

– Лёня… Элениум… а у тебя есть в жизни цель? Хоть какая-то? Не своровать тысчонку-другую долларов, не повеселиться в ресторанчике с друзьями, а именно – Цель? – Есть, – честно говорю я. – Это секрет? Молчу секунду. – Знаешь, я хотел бы приходить домой и не доставать из кармана ключи. Вика, в своей эльфийской маске, отводит глаза. – Это совсем-совсем мелко и смешно, – говорю я. – Это даже не заточка несуществующих мечей… и не изучение психопатов в виртуальном пространстве. И уж никак не коммунизм и мировая революция. Но мне хочется просто позвонить в свою дверь – и чтобы её открыли.
– Мне тоже этого порой хочется, — отвечает Вика наконец. — Но мне уже приходилось возвращаться домой, когда дверь могли открыть. И это... не всегда было здорово.

И в этот миг Пат дает залп. Отдача слишком сильна, его подбрасывает в воздух и зашвыривает обратно в кабинку лифта.
Зато поле боя остается за нами...
– Пат! – Чингиз вытаскивает пацана из кабинки. Тот очумело вертит головой, но оружия не выпускает. – Дай!
– Я что, плохо стрелял? – возмущается Пат.
– Хорошо, – признает Чингиз, но ракетомет все-таки отбирает. – Ты сильный, ты очень сильный. Только легкий.

Улиткообразный монстр медлит несколько секунд, прежде чем откидывает голову и плюет в нас ядовитой зеленой слюной.
Плевок не долетает. Шипит и испаряется на мраморных плитах пола.
– Тоже мне, сэр Макс недоделанный, – презрительно говорит Пат, стреляя второй раз.

– Когда он приручит лисичку, то сможет принести ее в камеру. Она станет совсем ручной, будет спать у него в ногах, бегать между камерами с записками… даже немножко понимать его речь, – Томилин чем-то недоволен, но рассказывает все-таки с увлечением.
– А потом?
– Вы догадливы, Карина. Потом фенек умрет. Он найдет ее в пустыне, дня через три после того, как лисичка перестанет приходить в камеру. И будет непонятно, то ли она умерла своей смертью, то ли кем-то убита.
Останавливаюсь. То ли от уверенного голоса начальника тюрьмы, то ли под впечатлением только что увиденного, но я представляю все слишком четко. Человек, стоящий на коленях перед неподвижным тельцем зверька. Крик, отчаянный и безнадежный. Пальцы, скребущие сухой такыр. И пустые глаза – в которых больше ничего нет.
Видимо, лицо меня выдает.
– Это нарисованная лисичка, – говорит подполковник. – Обычная программа "домашний любимец" с замедленным инстинктом приручения. Ее не надо жалеть...

                                                                         Сергей Лукьяненко - Глубина


– Тетя Фискалоччи… – Рашель запнулась, но все же закончила: – Почему вы не омолодитесь?
Старушка покосилась на нее:
– Девочка, для всего есть место и время. Даже для старости. Нельзя вычеркивать ее из жизни только потому, что руки начинают трястись, а ноги не держат.

Томми, медленно потягивающий вино, уже перестал чему-либо удивляться. Его покинул даже страх. Джассан, вероятно, не собирался их выдавать, но в любом случае первый же бокал вина пригасил всю тревогу. Это был странный напиток, молодое мршанское синее. Дающий легкость сознания, эйфорию и одновременно делающий тело собранным, как стальная пружина. Визит на Фиернас теперь казался ему прекраснейшей идеей, а лиса-переросток по имени Джассан – мудрым и благородным существом.
– Джассан, – начал Томми.
Кей и мршанец повернулись к нему.
– Есть ли еще люди, близкие мршанцам, как Дач?
– Нет, – твердо ответил Джассан. – Ты хочешь знать, почему, семмато моего друга?
– Да.
– Он не старается нас любить. Он старается просто понять. Никому не нужна любовь чужих – ни людям, ни булрати, ни мршанцам. Понимание – вот чего не хватает в мире. Понимания и стремления понять. Много лет я жил среди людей, развлекал их, рисковал жизнью, потому что старался понять… Я ответил?
Томми кивнул.

                                                                         Сергей Лукьяненко - Линия грёз


– Не знал, что ты сохранил такое чудесное вино в этой глуши…
– Подобно тому, как умирающий от жажды хранит последний глоток воды в бурдюке посреди жестокой пустыни, хранил я это вино… – сказал Жан Багдадский, старательно подражая его голосу. – Для тебя, мой любезный друг…
Он зашелся в приступе хихиканья.
– Врачебное ремесло портит людей, – мрачно сказал его собеседник, утрачивая изрядную долю поэтичности. – Зачем я к тебе приехал, позволь спросить? Чтобы ты надо мной издевался?
– Антуан. – В голосе Жана мелькнула тень раскаяния. – Я тебе неоднократно говорил: займись сочинительством, излагай свои мысли на бумаге! Но в обыденной жизни твои слова вызывают смущение. Понимаешь?
– Смущение? – возмутился тот, кого назвали Антуаном.
– Да, именно смущение. Тебе доводилось видеть, как наивно и выспренно может выглядеть искренняя молитва, бездумно перенесенная на страницы молитвослова? А здесь наоборот – слова, которые должны звучать для одного, звучать в душе, а не колебать воздух, вызывают неловкость. Почему ты не издал хотя бы свои сказки?
– Ну… если бы…
– Ты не решился раскрыть свою душу. Открыть раковину, в которой, возможно, скрывается жемчужина… – ехидно сказал Жан. – Еще бы! Прославленный летун занимается сочинительством романтических историй! Как можно!
– Жан…
– Что Жан? Кстати, воспеваемые тобой жемчужины вовсе не радуют раковину. Жемчужина – это болезнь, попытка моллюска защититься от попавшей внутрь песчинки!
– Сочинительство тоже болезнь, – тихо ответил Антуан. – Попытка души защититься от попавшей внутрь боли.
Жан вдруг замолчал. А потом сказал, совсем уж другим тоном:
– Ладно… прости меня, друг. Прости старого дурака. Мне очень грустно, что когда мы уйдем – а ждать этого уже недолго, – все твои истории уйдут вместе с нами. Истории про ночные полеты, про осажденные города, про войны в воздухе и мир на земле…
– Кому они нужны, эти глупые истории… – прошептал Антуан так тихо, что я едва расслышал.
– Моллюск не может судить, кому нужен его жемчуг.

                                                                         Сергей Лукьяненко - Искатели неба


Не стоит загадывать желания, судьба всегда найдёт лазейку в твоих мольбах.

                                                                         Сергей Лукьяненко - Маги без времени


Я почему-то подумал, что, когда отец смотрит на меня – он видит не только взрослого человека со щетиной на щеках. Он видит и младенца, и ребенка, и подростка. Видит, каким я был и, пожалуй, немного таким, каким стану.
И это, наверное, одновременно круто – и трудно.
Потому что всегда надо выбирать, с кем разговариваешь, а ошибиться очень легко…

У меня однажды была такая ситуация, когда хороший приятель, даже почти друг, вдруг повёл себя как скотина. Причём он никуда не делся, мы продолжали видеться, разговаривать, тусили в одной компании… ну, без всякой дружбы, конечно. Я вначале думал, что мне будет неприятно и тяжело, я стану вспоминать прежние отношения. А потом понял, что смотрю на него совершенно спокойно. Потому что мой друг и этот человек – они совершенно разные люди, их не надо смешивать.

Время читать и слушать стихи придёт, непременно! Главное, до него дожить.

                                                                         Сергей Лукьяненко - Измененные


Когда есть любовь, шрамы так же красивы, как ямочки на щеках.

                                                                         Стивен Кинг - Сказка


Бизнес во многом подобен футболу, Крейг. Если надо сбить наземь соперника, чтобы прорваться к воротам, то сбивай и не думай, иначе за каким чертом ты вышел на поле? Но когда матч завершен… а мой матч завершен, хотя я и стараюсь держать руку на пульсе… Так вот, когда матч завершен, ты снимаешь футбольную форму и идешь домой.

                                                                         Стивен Кинг - Телефон мистера Харригана


Концепция нравственности весьма эластична, разве не так? Потрясающе эластична. Но если растянуть что-то слишком сильно, рано или поздно оно порвется.

                                                                         Стивен Кинг - Лавка дурных снов


— Все это жутко несправедливо. Все, что с нами произошло… и продолжает происходить… это какой-то лютый пиздец. — Мама взъерошила мне волосы. — Ты ничего не слышал.
— Нет, слышал, — ответил я. Потому что все еще злился. Но вообще-то мама была права. Помните, я говорил, что жил как бы в романе Диккенса, только содержащем нецензурную брань? Знаете, почему люди читают такие романы? Потому что их радует, что лютый пиздец происходит не с ними.

                                                                         Стивен Кинг - Позже


— За столько лет я не раз видел, как это бывает... Обычно-то звери не злобятся. Просто становятся чуточку туповатыми… чуточку заторможенными… чуточку…
— Чуточку мертвыми?
— Да, — согласился Джад. — Чуточку мертвыми. Как будто они побывали… где-то… вернулись обратно… но не совсем. 

                                                                         Стивен Кинг - КлаТбище домашних жЫвотных


Течение его мыслей сурово прервал голос Корта: Управляй тем, чем можешь, червь. Обуздывай, что можешь обуздать. Все прочее пусть катится на легком катере к ебене матери, и коль поражение будет неизбежно — погибни, паля из обоих револьверов.

Больше всего Эдди любил в резьбе по дереву момент в и д е н и я , наступавший даже раньше, чем начнешь работать... Суть игры, ее азарт состояли в том, чтобы выяснить, какую же часть увиденного можно вызволить из дерева, не сломав. Добыть вещицу целиком никогда не получалось, но, действуя крайне осторожно и аккуратно, порой удавалось извлечь немало...  В дереве что-то терпеливо дожидалось, чтобы кто-нибудь — кто-нибудь вроде Эдди! - пришел дать ему волю. Освободить.

Патрик ее не рисовал — «извлекал».
И «извлекали» ее не в первый раз.
Роланд «извлек» ее в свой мир… с помощью магии.
Эдди «извлек» ее для себя с помощью любви.
Как и Джейк...
Нарисовать — создать рисунок карандашом, может, углем.
«Извлечь» — пленить, принудить, подтянуть к себе. Заставить выйти из собственного я.

                                                                         Стивен Кинг - Тёмная башня


Патти схватила ключи с маркировкой «ВАННА ВЕРХ.», побежала к лестнице, но заставила себя перейти на шаг. Бег – приглашение панике вернуться, а паника и так была слишком близко. Опять же, если бы она просто шла, ничего плохого, возможно, и не случилось бы. Или, если б и случилось, Бог мог посмотреть вниз, увидеть, что она идет, а не бежит, и подумать: «Это хорошо, я допустил чертовскую ошибку, но теперь у меня есть время исправить ее».
Шагая неторопливо, как дама, направляющаяся на заседание Женского книжного клуба, Патти поднялась по лестнице, подошла к запертой двери ванной.
– Стэнли? – позвала она, одновременно пытаясь вновь открыть дверь, внезапно испугавшись пуще прежнего, не желая воспользоваться ключом, потому что ключ нес в себе что-то роковое, окончательное. Если Бог не исправит ошибку к тому времени, как она повернет ключ, Он уже не исправит ее никогда.

В последнюю до экзаменов неделю учебы на уроках литературы они читали и писали хайку. Хайку — жанр японской поэзии, короткая, строгая форма, всего три строчки. В хайку, говорила миссис Дуглас, может быть только семнадцать слогов, не больше, не меньше. Хайку обычно концентрируется на одном четком образе, который связан с одним конкретным чувством: грустью, радостью, ностальгией, счастьем… любовью.
Бена буквально зачаровала сама идея. Уроки литературы ему нравились, но особого восхищения он не испытывал. Делал все, что полагалось делать на этих уроках, но материал, который они проходили, чаще всего его не захватывал. Что-то в самой идее хайку разожгло его воображение. Только от идеи он ощутил себя счастливым, как уже случалось, когда миссис Старрет объяснила ему, что такое парниковый эффект. Бен чувствовал: хайку — хорошая поэзия, потому что это структурированная поэзия. Не было в хайку никаких тайных законов. Семнадцать слогов, один образ, связанный с одной эмоцией, ничего больше. Бинго. Все понятно, все практично. Стихотворение замыкается в своих рамках и зависит только от своих законов. Ему понравилось даже само слово, оно как бы ломалось посередине: хай-ку.

Остановило его осознание, ударившее как молния: убив Генри, он выполнит работу Оно, точно так же, как Генри выполнял работу Оно, стремясь убить Майка. 

                                                                         Стивен Кинг - Оно


На Траве мы просто учились разбирать и собирать оружие, твердя себе под нос Клятву стрелка: «Это моя винтовка. Винтовок на свете много, но эта – моя. Моя винтовка – мой лучший друг. Моя жизнь». И так далее. Лучше всего мне запомнились вот эти слова: «Без меня моя винтовка бесполезна. Без винтовки бесполезен я».

                                                                         Стивен Кинг - Билли Саммерс


Взгляды меняются, как только перестают приносить пользу.

                                                                         Карен Армстронг - История Бога


– Вы считаете Шрайка Антихристом?
Отец Дюре оперся локтями на согнутые колени.
– Если он не Антихрист, всем нам придется худо. – Он горько рассмеялся. – Совсем недавно я был бы рад обнаружить Антихриста… Само присутствие в мире антибожественной силы значило бы, что существует сила Божественная, подогрело бы во мне умирающую веру.
– А теперь? – тихо спросил Сол.
Дюре развел руками.
– Меня тоже распяли.
Сол сложил в памяти обрывки из рассказа Ленара Хойта: пожилой иезуит прибивает себя гвоздями к дереву тесла, много лет мучается недоступной человеческому разумению мукой и воскресает вновь, но крестообразный паразит и теперь прячется под кожей на его груди.
Дюре отвел взгляд от неба.
– Не было объятий Отца Небесного. Никакого знака, что боль и жертва были не напрасны. Только боль. Боль, потом темнота, потом снова боль.
Ладонь Сола застыла на спине младенца.
– И вы утратили веру?
Дюре пристально посмотрел на него:
– Напротив, именно благодаря этому я осознал всю важность веры! Боль и тьма – вот наш удел со времен грехопадения. Но должна же существовать надежда, что мы сможем подняться выше… Что сознание сможет эволюционировать, перейти на новый уровень, более благожелательный, чем эта Вселенная, запрограммированная на равнодушие.

Посвятив почти пятьдесят лет жизни изучению этических систем, Сол Вайнтрауб пришёл к непоколебимому убеждению: всякая преданность божеству, либо концепции, либо общему принципу, которая ставит повиновение кому-то или чему-то превыше справедливого обращения с невинным человеческим существом, есть зло.

Сол услышал от своей совести ответ, еще не успев облечь его в слова. Жертвоприношений больше не будет. Время истекло. Человечество достаточно настрадалось из-за своей любви к богам и долгих поисков Бога. Он вспомнил о том, как евреи издавна вели переговоры с Богом – жаловались, спорили с Ним, проклинали Его несправедливость, но всегда – всегда и любой ценой – возвращались под ярмо покорности. Целые поколения, погибшие в печах ненависти. Будущие поколения, изуродованные холодным огнем радиации и возродившиеся ненавистью.

...когда все идет прахом, нам все же дано унести с собой в могилу одно чувство: преданность тем, кого мы любим. А вера – истинная вера – есть доверие к этой любви.

Почти всю жизнь, с самого начала своей научной деятельности, Сол Вайнтрауб, историк-филолог-философ, занимался этическими аспектами религии. А ведь религия и этика далеко не всегда – точнее, очень редко – совместимы. Требования, налагаемые на человека религиозным абсолютизмом, фундаментализмом или релятивизмом, зачастую отражали худшие черты современной культуры или просто предрассудки, но не принципы, которые помогли бы людям и Богу сосуществовать на основах подлинной справедливости. Самый знаменитый труд Сола – «Авраамова дилемма» (в конце концов он остановился на этом названии, и неожиданно для автора книга сделалась бестселлером, хотя писалась для узкого круга коллег) – родился в годы, когда Рахиль таяла от болезни Мерлина. Сол подвергал в нем детальному анализу труднейший выбор, стоявший перед Авраамом, – подчиниться или не подчиниться приказу Бога, принести или не принести в жертву ему сына.
Сол писал, что примитивные времена требуют примитивного повиновения. Потомки Авраама духовно выросли: родители уже предлагали в жертву самих себя, как это было в мрачный период печей, запятнавших историю Старой Земли. Теперь же, как он полагал, вообще не могло быть речи о жертвоприношении. Каков бы ни был образ Божий в человеческом сознании – рассматривать ли его как проявление подсознания со всеми его реваншистскими потребностями или как сознательное стремление к нравственному совершенству, – необходимо отказаться от самой идеи жертвоприношения. Жертвоприношение – и согласие на него – вписано в историю человечества кровавыми буквами.
И все же несколько часов – несколько эпох назад Сол Вайнтрауб собственными руками передал единственное дитя отродью смерти.
На протяжении многих лет голос из сна приказывал ему совершить это. И всякий раз Сол отказывался. Он согласился лишь когда времени не осталось, а надежда умерла. Когда он понял, что голос, который он и Сара все эти годы слышали во сне, не был голосом ни бога, ни дьявола, ни Шрайка. То был голос их дочери.
Скорбь на миг отступила, и Сол неожиданно осознал, почему Авраам согласился принести в жертву Исаака, сына своего, как повелел ему Господь.
Авраам сделал это не из покорности.
И не потому, что любовь к Богу пересилила в нем любовь к сыну.
АВРААМ ИСПЫТЫВАЛ БОГА.
Отвергнув в последний момент жертвоприношение и отведя нож, Бог в глазах Авраама и сердцах его потомков заслужил право стать его, Авраамовым Богом.
И Сол содрогнулся, представив себе, что значила для Авраама его решительная, лишенная какого бы то ни было притворства позиция, искренняя готовность принести сына в жертву, укрепившая связь между Высшей Силой и человечеством. В глубине души Авраам знал, что решится убить сына, и Бог, каков бы ни был его образ, тоже это знал, чувствовал скорбь Авраама и его решимость.
Не ради жертвоприношения отправился в пустыню Авраам, а чтобы раз и навсегда уяснить себе; следует ли доверять и повиноваться Богу. Только так можно было его испытать.
«Почему же, – думал Сол, прижимаясь к каменным ступеням Сфинкса, подрагивающего на волнах темпорального шторма, – почему это испытание должно вновь и вновь повторяться? Какие еще страшные откровения уготованы человечеству?».

Близость с тем единственным существом, которое стоит любить, — как раз и есть высочайшая награда, перевешивающая всю боль, горе, всю твою нелепость, одиночество, компромиссы, сопровождающие жизнь человеческую. Но близость с нужным тебе человеком искупает почти все ошибки.

                                                                         Дэн Симмонс - Песни Гипериона


Помнишь вечеринку, на которой мы познакомились? – мысленно спросил Бремен.
М-м... – Его жене было трудно сосредоточиться. Морфин проигрывал сражение с болью, и черные пальцы паники уже хватались за край ее сознания. Игла позади глаза словно раскалилась докрасна.
Джереми попытался отправить Гейл образы с вечеринки Чака Гилпена, на которой они встретились десять лет назад, воспоминания о той первой секунде, когда их разумы открылись друг другу и они поняли: Я не одинок. И как следствие: Я не фрик. Там, в битком набитом людьми доме Чака Гилпена, среди бессвязной болтовни и еще более хаотичного потока мыслей преподавателей и аспирантов, их жизни навсегда изменились.
Едва переступив порог – хотя кто-то уже успел сунуть ему в руку стакан со спиртным, – Бремен вдруг почувствовал рядом собой еще один ментальный щит. Он осторожно прощупал этот щит, попытался преодолеть его, и мысли Гейл ударили в него, словно лучи прожектора в темной комнате.
Оба были потрясены. Первая реакция – укрепить ментальный щит, свернуться в клубок, как испуганный броненосец. Но вскоре каждый обнаружил, что беззащитен перед бессознательным и почти невольным прощупыванием другого. Они еще не встречали настоящих телепатов – только людей с примитивными, неразвитыми способностями. Оба считали себя не такими, как все люди, – уникальными и неуязвимыми. И вот они словно стояли обнаженными друг пред другом – в пустоте. Секунду спустя, сами того не желая, они затопили друг друга потоками образов, представлений, полустертых воспоминаний, секретов, чувств, предпочтений, ощущений, тайных грехов, неоформленных желаний и укоренившихся страхов. Они ничего не скрывали друг от друга. Неприглядные поступки, сексуальные эксперименты, предрассудки – все это смешивалось с воспоминаниями о прошедших днях рождения, бывших любовниках, родителях, а также с бесконечным потоком мелочей. Даже супруги, прожившие в браке пятьдесят лет, редко бывают так близки, как стали Джереми и Гейл в тот момент.
Минуту спустя они впервые увидели друг друга.

                                                                         Дэн Симмонс - Полый человек


— Это никакая не богиня, друг, — сказал Лемех. — Это всего лишь один из стихийных духов. Надаку. Одно из странных существ, которые обитают в мире вместе с нами. Ничего не создает и ничего не дает. Запомни, друг мой, если когда-нибудь ты увидишь настоящего Бога, сразу его узнаешь. Это тот, что дает жизнь, создает мир, и к которому все мы стремимся. Он куда больше твоей богини, он больше, чем весь мир. И величие его не зависит от таких глупостей, как то, что ты съел, как оделся, на ком женился или с кем спал. И он не требует никаких кровавых жертв, ему не нужны шуты в красных плащах и масках, чтобы быть понятым.

                                                                         Ярослав Гжендович - Владыка ледяного сада


Во время задания все, что ты делаешь, имеет свою цель. По-настоящему, поскольку ты в любой момент можешь погибнуть. Ты это чувствуешь. Чувствуешь, что живешь. А ваша жизнь искусственная. Виртуальная, мать вашу. Виртуальная дружба, виртуальная любовь, виртуальные знакомые… Все бродят словно какие-то, блин, лунатики, что-то бормочут себе под нос, машут лапами, думая, будто что-то делают, а на самом деле все впустую. Живут в клетках, как звери в зоопарке. Было бы брюхо набито, и ладно. И никуда даже шагу не сделаешь – везде запреты, требования, контроль. Куда бы ты ни двинулся, чего-нибудь нельзя. Повсюду камеры и правила. Даже, блин, выпить или пожрать спокойно не дают. Тут лимиты, там запреты, это вредно, того нельзя… Кому какое дело до того, что мне нравится пожрать или выпить? А тут все по-настоящему и никакой хрени. Ты должен доверять тому, кто стоит рядом, иначе вы оба умрете. И ему приходится точно так же рассчитывать на тебя. Нету всей этой туфты. Не приходится целый день думать о счетах и работе…

                                                                         Ярослав Гжендович - Гелий-3


— Я не на это надеялся, Цет.
— А на что?
— Цетрон, которого я помню, расквасил бы мне рожу, бросил бы в канал, спустил с лестницы, а потом выставил бы меж нами кувшин вина, и мы стали бы пить всю ночь напролет. Что происходит в городе?
На лице главаря мелькнуло нечто наподобие улыбки:
— Ты все так же любишь похваляться быстротой разума, да, парень? Расквашенную рожу и спуск с лестницы ты еще можешь себе обеспечить. Проблема состоит в том, что я тебя не знаю. Прошло пять лет, и мне неведомо, где ты был, с кем велся, кому служил и кто купил твою преданность. Невозможно дважды повстречать одного и того же человека. Порой хватит и нескольких ударов сердца, чтобы кого-то полностью изменить. А пять лет? Это целая жизнь.

Шутка была дурацкой, но, пока их развлекает одно и то же, всё в порядке.

Налила воды в медную миску, быстро и осторожно, чтобы не расплескать и капли, омыла лицо, потом руки и плечи. Остаток воды она, чтобы использовать ее вечером, вернула в кувшин, закрыла его горлышко.
«Старые обычаи длятся дольше, чем память об их началах, – подумала она. – Нам уже нет нужды следить за каждым глотком, под нашим домом и под всяким домом в арфаагре есть каменные водосборники, полные жизнетворной влаги. Мы знаем все источники на двадцать миль. А если с ними будут проблемы, есть еще сборники росы – в виде или гигантских воронок, или кусков материи, что выставляются утром и вечером под ветер, потому у нас в достатке воды, чтобы я каждый день могла расходовать несколько таких кувшинов. И что?» Она сардонически скривилась. При одной мысли, что на пол прольется хотя бы капля, в желудке ее что-то переворачивалось. Потому что тетка сызмальства вколотила ей в голову, что каждая утраченная капля – грех, зло, сравнимое чуть ли не с предательством рода. А та слышала это от своей тетки или бабки, что слышала от… Она вздохнула. В иных делах мы не больше чем страницы книги, исписанные мудростью предков, книги, которую храним, даже если она уже утратила смысл.

За спиной Альтсина кто-то охнул, раздался звук, словно столкнулись две зрелые дыни, а потом – будто на землю упали два мешка с зерном.
– Брат Домах?
– А’Каменоэлеварренн говорит, – голос монаха не изменился ни на йоту, – что позор уступать злу, склонять перед ним голову, падать на колени, прикрываясь нелюбовью к насилию. Потому что зло, которому ты не противостоишь, вырастет, окрепнет и пойдет в мир, обижать других. А их обида станет твоей виной.
Палка, вытянутая к Альтсину, задрожала и опустилась. Владелец ее уставился над плечом вора и выглядел так, словно увидел свою смерть.
– Выживет ли это зло?
– Конечно, брат Альтсин, иначе как бы оно могло изменить свой путь?

– Считаешь, что это моя вина? Что я отобрала у тебя все: происхождение, имя, личность, а в конце превратила тебя в убийцу детей? Это был твой выбор. Ты не должен был вмешиваться в то, что делала Иавва.
– Не должен был? Кем… чем бы я тогда стал?
Уголки ее губ поползли вверх:
– Хороший вопрос. После первой схватки я приказала пощадить нескольких женщин и старика. Ладно, его – чтобы страдал, чтобы просыпался, рыдая, ночью, вспоминая тех, кто погиб из-за него. Но когда он и те суки выбрали смерть… Ты подумал, что делала бы группка детей, одна, в лесу, в паре десятков миль от ближайшего поселения? Теперь из тебя выходит… не человечность, всего лишь… человекоподобие. Тот странный набор характеристик, мешанина ложных понятий, глупых убеждений и искусства самообмана. Ты убил бы мать девочки, но саму ее – уже нет. Потому что хорошие люди детей не убивают. Они могут оставить их в глуши, обреченных на голодную смерть, на гибель от жажды и от волчьих клыков, но они ведь того не увидят, а потому это не отяготит их совесть. Человекоподобие во всей красе.

– Слепец в стране слепцов. Первый шаг к глупости – это перестать задавать неудобные вопросы. Ты уже не иссар? Зачем ты притворяешься? Я ведь вижу, как ты всякое утро протираешь клинки мечей влажной тряпочкой, чтобы их напоить, а всякий вечер склоняешь голову в сторону закатного солнца. Вижу, как ты ставишь ноги, когда мимо проходит вооруженный мужчина, и с каким презрением смотришь на того, кто не кланяется твоей богине.
Она ухватилась за клинок меча. Он смотрел на это как загипнотизированный: черный клинок был острее бритвы.
– Что, собственно, держит тебя около меня? Страх? Нет, – ответила она сама себе. – Честь, а скорее, какое-то дикое, глупое, первичное чувство верности, которое вырезано в твоей голове племенными россказнями. Общая душа? Ваши души после смерти идут в Дом Сна. Кендет’х? Дорога? Какая дорога? Куда она ведет? К мифическому концу времен? Этот конец уже наступил, а вы и не заметили. А может, к искуплению? Какому? За что? Вы помните? Нет! Харуда был глупцом, болваном, несчастным придурком, который напомнил остальным о Баэльта’Матран, чтобы объединить горсть пустынных племен, без которых мир стал бы лучше. Да что там, вы и не должны были бы существовать, но она решила, что позволит вам жить. Сука. Ловкая и пронырливая сверх всяческой меры. Посеять зерно, миф о собственном существовании, прежде чем издаст первый крик…
Она без труда отвела клинок в сторону.
– Не наставляй на меня оружие, которое я тебе вручила, – прошипела она. – Никогда. И не пытайся говорить мне, кем ты являешься, а кем не являешься. Это я такое решаю. Для меня ты батхи – комок, сущность между куском грязи и человеческим существом. До этой поры тебя формировали обычаи и законы народа, среди которого ты воспитывался. Понимаешь, что это значит?
– Нет.
– Означает, что, вырасти ты с меекханцами, был бы ты одним из них, работал бы и сражался во славу Империи. Если бы вырастили тебя пустынные номады, ты ездил бы на верблюдах и нападал на караваны. А родись ты на побережье, ловил бы рыбу или строил корабли. Понимаешь? На самом деле тебя нет, никогда не было, тебя оформили другие по их образу и подобию, включая и их человекоподобие. Истинным человеком ты станешь, лишь когда сам выберешь свою дорогу.

Есть множество палок, которыми можно погнать человека туда, куда нужно.

Она удивилась, услышав что-то вроде признания в его голосе:
– Ты ими восхищаешься?
Ответом была издевательская гримаса:
– Почти. Они могут быть врагами, но это не значит, что я их презираю. Презрение к врагу обесчеловечивает того, позволяет приписать ему худшие черты: глупость, трусость, озверение. Из-за презрения мы легче становимся жестокими, чтобы убедиться: враг отвечает тем же, чем утверждает нас в вере, что мы не ошиблись. А потому мы презираем его еще сильнее… В конце этой дороги две ошалевшие от ненависти твари пытаются вцепиться друг другу в глотку.

– Мы – лишь куклы на веревочках обычаев, веры, предрассудков, традиций. Нужно перейти через реку пепла, сказала она, омыться в нем… пока все это не опадет с тебя, словно горсть пыли. И тогда покажешься истинный ты.

Надежда вовсе не умираетпоследней – после нее свой голос получаютбезумие и отчаяние.

– Я не сбегу, пусть бы мне это и предлагал… не поверишь кто. Для некоторых лучшим решением было бы, окажись я трусом, подлецом, недостойным своего титула. Я князь Белого Коноверина, последний этой линии крови Агара. Я не могу… Я просто не могу, понимаешь? И проклинаю эту невозможность, потому что будь я кем другим, то отправился бы с тобой хоть на край света, чтобы чувствовать тебя, слышать и прикасаться все то время, которое нам останется.
– Обязанности прежде всего?
– Не прежде всего. Прежде многого. Понимаешь? – спросил он мягко. – Скажи, что понимаешь. 
Кто, как не иссарам, понимает законы обязанностей? И все же она почувствовала раздражение.
– Понимаю. Но знаешь, это может не иметь значения. Через сто, да что я говорю – через десять лет никто об этом и не вспомнит. Твой выбор оценят на основании того, что запишут в книгах такие, как Оглал из Физ, а они напишут то, что диктует им собственный интерес. Если – чтобы понравиться новому владыке – выставят тебя идиотом и трусом, который дал себя зарезать, словно жертвенное животное, то так оно и станет. Потому что истории о прошлом плетут те, кто выжил, дурень. Понимаешь? Скажи, что понимаешь.

Шрамы – это история совершенных ошибок, и лучше бы, чтобы они напоминали нам о тех мгновениях, когда мы их заработали.

Легко ненавидеть неизвестного врага. Но загляни ему в душу - и держащая нож рука задрожит.

Тридцать Первый Закон Харуды гласил, что человек, подающий гостю воду из дурного источника, виновен, если гость заболеет или умрет. То есть добрые намерения нисколько не оправдывают наши ошибки. Мы ведь затем и получили разум, чтобы предвидеть последствия своих решений, – гласила простейшая интерпретация этого закона, – а сердце нам досталось в дар, чтобы возлагать на него камни наших ошибок.

                                                               Роберт М. Вегнер - Сказания Меекханского пограничья


— А бога нет?
— Нет, друг. Конечно, нет. Если б он был, разве он допустил бы то, что я видел своими глазами? Пусть уж у них будет бог.
— Они и говорят, что он с ними.
— Понятно, мне его недостает потому что я с детства привык верить. Но теперь человек перед самим собой должен быть в ответе.

Так что, если придется семьдесят лет жизни променять на семьдесят часов, мне есть чем произвести обмен, и я рад, что знаю об этом. И если для меня не существует того, что называется очень долго, или до конца дней, или на веки вечные, а есть только сейчас, что ж, значит, надо ценить то, что сейчас, и я этим счастлив. Сейчас, ahora, maintenant, heute. Странно, что такое слово, как "сейчас", теперь означает весь мир, всю твою жизнь.

Какая же это свобода, когда человек напакостит и не приберет за собой, думал он. Свободнее кошки никого нет, а она и то прибирает. Кошка — самый ярый анархист. Покуда они не научатся этому у кошки, их уважать не будут.

                                                                         Эрнест Хемингуэй - По ком звонит колокол


Он думал, что на пароходе сумеет прийти к какому-то соглашению со своим горем, еще не зная, что горю никакие соглашения не помогут. Излечить его может только смерть, а все другое лишь притупляет и обезболивает. Говорят, будто излечивает его и время. Но если излечение приносит тебе нечто иное, чем твоя смерть, тогда горе твое, скорее всего, не настоящее.
Одно из средств, которое притупляет его временно, притупляя в тебе вообще все остальные чувства, — это пьянство. Есть и другое, отвлекающее тебя от мыслей о нем, — и это работа.

                                                                         Эрнест Хемингуэй - Острова в океане


– Заведите себе женщину, – сказал он. Это не помогло. Вы знаете отношения, продиктованные необходимостью, одиночеством, страхом. Бегство к маленькому теплу, к чужому голосу, телу, и пробуждение – словно от падения – в каком-нибудь жалком помещении, и чувство чужой страны, и безутешная благодарность дыханию, что слышится рядом. Но разве все это может сравниться с бешенством фантазии, которая сушит кровь и заставляет человека просыпаться по утрам с горьким ощущением загубленной жизни?

Я вдруг очутился в одиночестве. Меня сторонились, как сторонятся убийцы. И я ничего не мог объяснить. Меня самого иногда бросало в жар при мысли о том, что мне предстояло. Как же тут объяснить другим то, чего я не понимал сам?

Передовые газеты были ужасны – лживые, кровожадные, заносчивые. Весь мир за пределами Германии изображался дегенеративным, глупым, коварным. Выходило, что миру ничего другого не остается, как быть завоеванным Германией. Обе газеты, что я купил, были когда-то уважаемыми изданиями с хорошей репутацией. Теперь изменилось не только содержание. Изменился и стиль. Он стал совершенно невозможным.

— Счастье… — медленно сказал Шварц. — Как оно сжимается, садится в воспоминании! Будто дешевая ткань после стирки. Сосчитать можно только несчастья...
С утра до утра мы были вместе и не разлучались неделями. Время шумело где-то в стороне, наполненное специальными выпусками газет, тревожными сообщениями, чрезвычайными заседаниями. Но мы его не чувствовали. Мы жили вне времени. Если все затоплено чувством, места для времени не остается, словно достигаешь другого берега, за его пределами. Вы в это не верите?
На лице Шварца опять появилось напряженное, отчаянное выражение, которое я уже видел несколько раз.
— Вы не верите в это? — повторил он.
Я устал, против воли мной начало овладевать нетерпение. Слушать рассказы о счастье было неинтересно, как и рассуждения Шварца о вечности.
— Не знаю, — машинально ответил я. — Может быть, это счастье, когда умираешь в таком состоянии. Тогда, время и его календарная обыденная мера теряют свою власть. Но если продолжаешь жить дальше, то несмотря ни на что это опять становится куском времени, чем-то преходящим. И тут уж ничего нельзя поделать.
— Но это не должно умирать! — сказал вдруг Шварц горячо. — Оно должно остановиться, окаменеть, как статуя из мрамора, не превращаясь в песочный домик, который каждый день осыпается и тает под порывами ветра! Иначе — что же будет с мертвыми, которых мы любим? Где же они могут пребывать, как не в нашем воспоминании? А если нет — то не становимся ли мы невольно убийцами? Неужели я должен смириться с тем, что время своим напильником сотрет то лицо, которое знаю я один? Да, я уверен, оно поблекнет и изменится во мне, если я не извлеку и не воздвигну его вне себя, — чтобы ложь моего живущего сознания не обвила и не уничтожила его, как плющ. Потому что иначе оно станет просто удобрением для паразитирующего времени и уцелеет один только плющ! Я знаю это! Потому-то я и должен спасти его прежде всего от себя самого, от пожирающего эгоизма воли к жизни, воли, которая стремится забыть его и уничтожить! Разве вы этого не понимаете?

                                                                         Эрих Мария Ремарк - Ночь в Лиссабоне


Как вы можете понять океан, если не в состоянии понять друг друга?

Океан, сверкая, простирался до самого горизонта. Никогда я так не ощущал его исполинской реальности, чудовищного, абсолютного молчания. Подавленный, ошеломленный, я погружался в, казалось бы, недоступное состояние неподвижности, все стремительнее соединялся с этим слепым колоссом и без малейшего насилия над собой, без слов, без единой мысли прощал ему все.
Я ни на секунду не верил, что этот гигант, который уготовил в себе гибель многим сотням людей, к которому десятки лет вся моя раса напрасно пыталась протянуть хотя бы ниточку понимания, будет тронут трагедией двух человек.
И что же теперь? Быть часами, просто отсчитывающими время? превратиться в механизм, заведенный отчаянием и любовью? Знать, что ты маятник страдания, которое становится чем глубже,тем комичнее от множества повторов? Повторять человеческое существование? Пусть так, но повторять его, как пьяница повторяет избитую мелодию, бросая все новые медяки в щель игрального автомата.
Но уйти - значило отказаться от этого исчезающе маленького, может быть, только в воображении существующего шанса, который скрывало будущее. Итак, годы среди предметов, вещей, до которых мы оба дотрагивались, помнящих еще наше дыхание? Во имя чего? Надежды на ее возвращение? У меня не было надежды. Но я твердо верил в то, что не прошло еще время ужасных чудес.


                                                                         Станислав Лем - Солярис


— По-моему, я не хочу знать то, чего мне можно и не знать. Я ведь не железный, мне тоже больно иногда.

— В этом мире нет ничего достоверного, — ответил ей я. — Но мы хотя бы способны во что-нибудь верить. 

                                                                         Харуки Мураками - Убийство Командора


— Я и моя машина постоянно друг друга выручаем. И при этом - заполняем одно и то же пространство. Я люблю свою машину. Пространство наполняется моим чувством. Мое чувство передается ей. Мне становится хорошо. Ей тоже становится хорошо.
— Разве механизму может быть хорошо?
— Ну, конечно! — кивнул я. — Почему — сам не знаю. Но у механизмов тоже бывают свои настроения. Иногда им хорошо, а иногда — так, что хоть вообще с ними не связывайся. Логически я, пожалуй, это не объясню. Но по опыту знаю: это действительно так.
— Так что же, ты ее любишь прямо как человека? — спросила Юки.
Я покачал головой.
— Нет. Любовь к машине — совсем по-другому. С машиной ведь как? Однажды совпал с ней удачно — и какое-то время ваши отношения уже никак не меняются. А у людей не так. Люди, чтобы и дальше совпадать, все время подстраиваются друг под друга в мелочах, их чувства меняются постоянно. Вечно в них что-то движется или останавливается, растет или исчезает, спорит, обижается… В большинстве случаев мозгами это контролировать невозможно. Совсем не так, как с "субару".
Какое-то время Юки думала над моими словами.
— Стало быть, вы с женой не совпадали?
— Я думал, что совпадали. А жена так не думала. Наши мнения различались. И поэтому она убежала. Видимо, решила: чем исправлять эту разницу мнений со мной, лучше убежать с кем-то еще — и сберечь себе кучу времени…
— Не получилось, значит, как с "субару"…

                                                                         Харуки Мураками - Дэнс, дэнс, дэнс


— Прежде чем я уеду, хочу задать один вопрос. Ты попросил Джастина поговорить про внутренние дихотомии. Что ты имел в виду?
— Ты не много пропустишь, — ответил Меллери, слегка поморщившись. — Дихотомия — это разделение, дуализм. Я использую это слово для описания внутренних конфликтов.
— В духе Джекила и Хайда?
— Да, но все гораздо глубже. Люди битком набиты внутренними конфликтами. Из них складываются наши отношения, растут наши переживания, и они же портят нашу жизнь.
— Приведи пример.
— Я могу привести сотню примеров. Простейший конфликт — между тем, как мы видим себя, и тем, как мы видим других. Допустим, мы с тобой спорим и ты на меня кричишь. Я буду считать, что ты не умеешь держать себя в руках. Но если я на тебя закричу, я буду считать, что проблема не в моем самообладании, а в том, что ты меня спровоцировал, сделал то, на что крик — адекватная реакция.
— Любопытно.
— Мы все привыкли думать так: мои проблемы от того, что я попал в такую ситуацию, а твои проблемы — от того, что ты такой человек. Отсюда все беды. Мое желание, чтобы все было по-моему, кажется мне очень логичным, а твое желание, чтобы все было по-твоему, — инфантильным. Все хорошо — это когда я хорошо себя чувствую, а ты хорошо себя ведешь. То, как я все вижу, — это то, как оно есть, а то, как ты все видишь, — это предвзятость.
— Идею я понял.
— И это только начало. Наш разум состоит из противоречий и конфликтов. Мы лжем, чтобы нам верили. Мы прячем свою истинную сущность, чтобы достичь с кем-то близости. Мы гонимся за счастьем так, что оно убегает от нас. Когда мы неправы, мы готовы горы свернуть, чтобы доказать, что мы правы.

Силу какой-либо привязанности можно оценить исключительно по боли от ее утраты.

Самое опасное относительно прошлого – думать, что ты его пережил.

                                                                         Джон Вердон - пенталогия Дэйва Гурни


Орсо сделал последнюю попытку хоть как-то выгрести в сторону того, что считал правильным:
— Но должна же быть справедливость! Разве не так? Люди должны видеть, что справедливость торжествует. Разумеется! Иначе что же… какое же это тогда получится правосудие?
Верховный судья Брюкель оскалился, словно испытывал физическую боль:
— Ваше величество. На таком уровне. Подобные концепции становятся… подвижными. Правосудие не может быть жестким. Не железо, а скорее… желе. Оно должно формироваться. Согласно более высоким соображениям.
— Но конечно же, именно на таком уровне — на высочайшем уровне! — правосудие и должно быть тверже всего! Оно должно предоставлять людям нравственную опору! Не может же все диктоваться одной… целесообразностью?
Потерявший терпение Хофф посмотрел в дальний конец стола:
— Лорд Байяз, возможно, вы могли бы…
С усталым вздохом Первый из магов наклонился вперед, сцепив пальцы и вперив в Орсо взгляд из-под тяжелых век. Это был вздох пожилого школьного учителя, которому предстоит в очередной раз объяснять прописные истины очередному поколению тупиц.
— Ваше величество, мы здесь вовсе не для того, чтобы исправлять неправды мира.
Орсо уставился на него:
— Разве нет? Тогда для чего же?
— Чтобы обеспечить себе пользу от них, — бесстрастно ответил Байяз.

И тем не менее, если тебя послали драться с монстрами, неплохо иметь парочку монстров на своей стороне.

– К твоей стойке мы еще вернемся. Но всегда помни об одном: если ты вытащил меч, это значит, что ты уже совершил по меньшей мере одну ошибку.
– Чего? – переспросил Хлыст, скашивая на него глаза поверх плавающего кончика своего клинка.
– Разве что ты его чистишь, или точишь, или, может быть, решил его продать.
– А если вокруг сражение?
– Это значит, что ты сделал по меньшей мере две ошибки, а возможно, гораздо больше. Битва – не место для уважающего себя воина. Но если уж тебе пришлось на ней присутствовать, хотя бы имей достаточно вкуса, чтобы находиться подальше от того места, где сражаются.
– А что, если какой-нибудь ублюдок пытается тебя убить?
– В идеале тебе стоило бы догадаться об этом за некоторое время и прикончить его первым, предпочтительнее всего во сне. Именно для этого придуманы ножи.

– Ты что, боишься? – спросил Гринуэй.
– Постоянно, – ответил Клевер. – Но, наверное, это возрастное...
– Никакой гордости, а, Клевер?
– Она у меня была, мой король. Причем в избытке, мать ее растак. Словно весеннее поле, на котором столько цветов, что пчелы к нему так и слетаются. Но я обнаружил, что, когда ты попал в переделку, это дерьмо только мешает – гордость, в смысле, не пчелы. Так что я от своей избавился. И с тех пор ни разу не пожалел.

– Победа не учит ничему, – сказал Танни. – Только когда человек проигрывает, можно понять, кто он действительно такой. 

– Все битвы истории – это не сражения между правыми и виноватыми, но между правдой одних людей и других. Зло – не противоположность добра; это то, как мы называем представления других о добре, когда они различаются с нашими.

– Наш общий друг Йонас Клевер… 
– Я не уверена, что Йонас Клевер чей-то друг, кроме самого себя, – перебила Рикке. 
Предмет их разговора смущенно улыбнулся: 
– Просто стараюсь дотянуть до конца дня, только и всего. 

                                                                         Джо Аберкромби - Эпоха безумия


Твоя настоящая женщина — та, с которой слова не нужны.

                                                                         Борис Акунин - Фантастика


Отец как-то сказал Новикову, что первая половина совместной жизни мужчины и женщины это кромешная борьба: мужчина борется с женщиной, чтоб она осталась какой была, женщина борется с мужчиной, чтоб, он, наконец, изменился.
— А вторая половина? — поинтересовался Новиков, усмехаясь (он то ли ничего не понял, то ли не поверил; скорей, первое, хотя сам решил, что второе).
— Вторая половина, бывает только у тех, кто решил смириться. Мужчина с тем, что такой, как в прошлом, женщина уже не будет, и незачем ждать, а женщина с тем, что мужчину не изменишь, придётся пользоваться тем, что есть.
— Выход есть какой-то? — спросил Новиков.
— Нет, выхода никакого нет, — спокойно ответил отец.

«Мужчина выдумывает свою женщину сам, — сообщил как-то Новикову отец, — Ценность её в том, насколько точно женщина угадывает то, что про неё выдумали, и соответствует этому. Потом ей весь этот театр, естественно, надоедает и в какой-то момент она сообщает, что имеет право побыть самой собой».

                                                                         Захар Прилепин - Допрос


— Мужчины придумали богов, женщинам бы это в голову тоже не пришло, — продолжает она. — Еще они придумали любовь между мужчиной и женщиной.
— Обычно все считают, что это женщины ее придумали, а мужчины навязанной им любви стремятся избежать, едва протрезвеют, — подзуживаю ее я.
— Ерунда, — не соглашается она. — Мужчины ее придумали. Для начала они намечтали себе склонность женщины к плотскому пороку — женщины согласны с этими фантазиями до вполне определенного предела… А потом мужчины пошли дальше и придумали любовь. Не помню, кто первый начал: греки, Шекспир или Петрарка, — но точно не женщина.
— А у женщин нет любви к мужчинам?
— По большому счету женщина не желает делать любовь с мужчинами, — объясняет мне она. — Женщина желает делать ребенка, и чтоб один мужчина потом ходил вокруг нее и ребенка. А та женщина, что желает делать любовь с мужчинами, — ребенка убивает. Ребенок в таком случае совершенно ни к чему.
— Я не понимаю, — признаюсь я.
— Я же тебе сказала, что ты молодой и дурак. Та, что выбирает мужчин, — убивает своего ребенка. А та, что выбирает ребенка, — убивает своего мужчину. Такой вот закон. Просто запомни его.
— А ты откуда это знаешь?
— От природы.

                                                                         Захар Прилепин - Тень облака на другом берегу


Ни его порода, ни его способ мышления долго не продержатся. Они — венец создания. Они — исчерпанное стремление. Им больше некуда двигаться. Но жизнь — это движение, этим она отличается от камня. Ее суть — перемена. Кем возомнили себя недавние хозяева мироздания, если рассчитывали остаться неизменными? Если живое отрицает изменение, оно ставит себя под угрозу. Если оно не приспосабливается, оно гибнет. Идея о завершенном человеке — это крайняя форма тщеславия: законченный образ — это святотатственный миф.
Прежние люди спровоцировали Бедствие и были сокрушены им вдребезги. Ваш отец и ему подобные — частицы разбившегося мира. Сами того не зная, они уходят в прошлое. Они все еще уверены, что существует законченный образ, который надо оберегать: скоро они обретут устойчивость, о которой мечтают, единственное, что может быть им доступно, — это постоянство окаменелости...
— На груди матери дитя находит утешение, но рано или поздно ребенок должен быть отлучен от груди. Достижение независимости, обрезание связующих нитей — процесс мучительный в любом случае, но он необходим, хотя каждая из сторон может противиться ему и винить в нем другую. Но нити уже обрезаны. Тщетно и бессмысленно пытаться сохранить в целости то, что было. Безразлично, являются ли суровая нетерпимость и жестокая прямолинейность защитой против страха и разочарования или это всего лишь одежды, в которые рядится садизм, суть в том, что они враждебны самой жизни. Разность между уже отжившим свой век и только нарождающимся можно сгладить лишь самопожертвованием, причем со стороны того, кто должен уйти, так как ваше самопожертвование бессмысленно и вредно. Поэтому остается только разрубить родственные узы. У нас все впереди, мы боремся за новый мир, а им остается только цепляться за проигранное.

                                                                         Джон Уиндем - Куколки


Люди поприходили в себя, парадоксальная реальность понемногу уложилась в головах; не зря человек считается самой способной к адаптации скотиной. Все спокойно ходили по городу, торговали друг с другом, начали даже выпускать во дворы детей, но всё равно это было лишь отсрочкой. Ахмет чуял, что все эти улыбочки да «добрый день» при встрече — лажа. Глаза людей стали другими — в них больше не было той сонной тупости, приглушенной зависти и мелкой, бессильной злобы. Теперь, если приглядеться, в глазах обывателей мелькали истинные, ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ оттенки: кровожадная тупость, бесстрашная хищная зависть и по-настоящему звериная злоба, мощная и яркая. Сыто спавшие привычным сном, под уютное бормотание Петросяна — они наконец проснулись. Снова стали лучшими хищниками планеты, вручную передушившими всех мамонтов и забившими пинками саблезубых тигров.

                                                                         Беркем аль Атоми - Мародер


Не стоит терять время, пытаясь изменить мир; достаточно позаботиться, чтобы мир не смог изменить нас самих.

                                                                         Карлос Руис Сафон - Сентябрьские огни


В своих мальчишеских мечтах я всегда представлял нас как двух беглецов, спасающихся от жизни на книжном корешке, жаждущих затеряться в вымышленных мирах и взятых напрокат грезах.

— Мне бы поспать. Я еле на ногах держусь.
— Прежде чем отправишься в кровать, разверни хотя бы мой подарок, — сказал отец.
Он указал на сверток, что накануне торжественно водрузил на обеденный стол. Какое-то мгновение я колебался. Отец ободряюще кивнул. Я взял сверток, повертел его в руках, и, не открыв, протянул отцу.
— Лучше верни его. Я не достоин никаких подарков.
— Подарки делаются от души того, кто дарит, и не зависят от заслуг того, кто их принимает, — вздохнул отец. — Кроме того, его уже нельзя вернуть. Разворачивай.

— А вам, Даниель, какие женщины нравятся? 
— По правде говоря, я плохо в них разбираюсь. 
— Да в них никто не разбирается: ни Фрейд, ни даже они сами. Это как электричество. Не обязательно в нем разбираться, чтобы ударило током.

— ...Моя покойная мать называла таких, как она, лисами-плутовками.
— Насчет нее вы ошибаетесь, — возразил я.
— Вам стоит показать пару мягких сисек, и вы уже считаете, что видели святую Терезу, это в вашем возрасте простительно, ибо неизбежно. Предоставьте ее мне, Даниель, сияние вечной женственности меня уже не так оглупляет, как вас. В мои годы кровь устремляется в первую очередь к голове...

Судьба обычно прячется за углом. Как карманник, шлюха или продавец лотерейных билетов; три ее самых человечных воплощения. Но вот чего она никогда не делает — так это не приходит на дом. Надо идти за ней самому.

Человек в результате становится таким, каким его представляют те, кто ему небезразличен.

Как все войны, она велась во имя Бога и отечества, чтобы люди, обладавшие безмерным могуществом до ее начала, стали еще могущественнее после.

— Конец дискуссии. У тебя внизу есть дела?
— Нет.
— Тогда садись писать. Я тебя взял не для того, чтобы ты мыла посуду и прятала вещи. Я взял тебя потому, что ты сказала, будто хочешь научиться писать, а я — единственный знакомый тебе идиот, кто может помочь в этом.
— Незачем сердиться. У меня просто нет вдохновения.
— Вдохновение появляется, когда локти у тебя прилипают к столу, зад к стулу, а лоб покрывается испариной. Выбери тему, идею и шевели мозгами, пока они не заболят. Вот что такое вдохновение.

— Это всего лишь сон, — сказал я.
— Он казался очень реальным.
— Пожалуй, ты могла бы написать об этом рассказ, — предложил я.
Исабелла покачала головой.
— Я долго думала и пришла к выводу, что предпочитаю жить настоящей жизнью, а не писать о ней. Не поймите меня превратно.
— Мудрое решение.

— Я не могла заснуть, — сказала она, не отрываясь глядя на огонь.
— Надо было меня разбудить.
— Я побоялась. У тебя было такое лицо, словно ты уснул в первый раз за много месяцев. И я решила осмотреть твой дом.
— Ну и как?
— Дом заражен унынием, — сказала она. — Почему бы тебе его не сжечь?
— И где мы будем жить?
— Во множественном числе?
— Почему бы и нет?
— Я думала, ты уже не пишешь сказок.
— Это как кататься на велосипеде. Однажды научившись…

Армандо поднял голову и окинул взором гору Монтжуик, возвышавшуюся на юге. Крепость, с размытыми туманом контурами зубчатых башен, парила над Барселоной. Армандо горько улыбнулся, тлеющим концом сигары поджег обрывок газеты и меланхолично смотрел, как она осыпается пеплом на ветру. Газеты всегда старательно избегали правды, словно правда подобна смерти, и возможно, они не так уж ошибались. Заметка смердела полуправдой и опущенными подробностями. Чего стоило утверждение, что никому доселе не удавалось бежать из тюрьмы Монтжуик? Впрочем, подумал он, может, это и правда. Человек, которого все называли Армандо, являлся «кем-то» только в невидимом мире города бедных и неприкасаемых. В некоторые эпохи в некоторых государствах быть никем достойнее и почетнее, чем быть «кем-то».

— Как вам кажется, Даниель, почему ваш отец никогда не рассказывал вам о войне? Неужели вы думаете, что он не догадывается о том, что произошло?
— Но если да, то почему он промолчал? Почему ничего не предпринял?
— Ради вас, Даниель. Только ради вас. Ваш отец, как и многие, кому выпало пережить ту эпоху, проглотил все и промолчал. Потому что они досыта натерпелись. От всех воюющих сторон любых мастей и раскрасок. Вы каждый день встречаете таких людей на улице и даже не догадываетесь, как их много. Долгие годы они умирали от боли, точившей их изнутри, как ржа, лишь для того, чтобы могли жить вы, молодые. Поэтому не вздумайте осуждать своего отца. Вы не имеете на это права.

– Как дела, маэстро Далмау? Вы уже закончили свой шедевр?
– Шедевры невозможно закончить. Фокус в том, чтобы вовремя понять, когда следует оставить их незавершенными. 

В конце книги Ариадна повстречалась со странствующим торговцем карнавальных масок и засохших цветов, поставившего тележку у ворот города мертвых – большого южного некрополя. К этому месту она приехала на призрачном трамвае, без кондуктора и пассажиров. На транспаранте над лобовой частью кабины было крупными буквами написано: «Судьба».
Продавец был слепой, но услышал приближение Ариадны и спросил, не хочет ли она купить маску. Он пояснил, что продает маски, сделанные из кусочков проклятых душ, обитавших на кладбище. Они обладали особыми свойствами, помогая обмануть провидение, чтобы прожить немного дольше. Ариадна призналась старику, что не знает, какая ей назначена судьба. Она думала, что утратила настоящую, провалившись в потустороннюю Барселону, где властвовал Алый принц. Продавец масок усмехнулся и ответил:
«Нам, как и большинству смертных, не дано познать свою истинную судьбу: она просто сбивает нас на дороге. Когда мы приподнимаем голову и видим, как она стремительно удаляется по шоссе, уже бывает слишком поздно. И оставшуюся часть пути мы тащимся по обочине того, что романтики называют зрелостью. Надежда – лишь вера, что подобное столкновение еще впереди, мы сумеем заметить подлинную свою судьбу вовремя, когда она приблизится, и успеем запрыгнуть на подножку раньше, чем шанс обрести себя исчезнет навсегда, обрекая нас на бесплодное существование в тоске по несбывшейся жизни».

О своих чувствах лучше не рассуждать, а показывать их. И не на Пасху и в Вербное воскресенье, а каждый день.

Война оставила сотни тысяч погибших, но еще больше – проклятых и забытых.

Чтобы стать героем, человек сначала должен испугаться.

Потребности желудка и скоромные шалости объединяют мужчин.

                                                                         Карлос Руис Сафон - Кладбище забытых книг


— Вы знаете историю про барона Мюнхгаузена, который поднял себя за волосы из болота?
— Знаю, — сказал шофер. — В кино даже видел.
— Реальность этого мира имеет под собой похожие основания. Только надо представить себе, что Мюнхгаузен висит в полной пустоте, изо всех сил сжимая себя за яйца, и кричит от невыносимой боли. С одной стороны, его вроде бы жалко. С другой стороны, пикантность его положения в том, что стоит ему отпустить свои яйца, и он сразу же исчезнет, ибо по своей природе он есть просто сосуд боли с седой косичкой, и если исчезнет боль, исчезнет он сам.

...ты ждешь, что придет некий сверхоборотень, искупит лисьи грехи и сделает наши души чистыми, как в самом начале времен. Послушай. К нам, оборотням, никогда не придет мессия. Но каждый из нас может изменить себя, выйдя за собственные пределы. В этом и смысл выражения „сверх оборотень“ – тот, кто вышел за свои границы, превзошел себя. Сверхоборотень приходит не с Востока и не с Запада, он появляется изнутри. 

— Доктор Фрейд не только сам сидел на кокаине, он его пациентам прописывал. А потом делал свои обобщения. Кокаин — это серьезный сексуальный возбудитель. Поэтому все, что Фрейд напридумывал — все эти эдипы, сфинксы и сфинкторы, — относится исключительно к душевному измерению пациента, мозги которого спеклись от кокаина в яичницу-глазунью. В таком состоянии у человека действительно остается одна проблема — что сделать раньше, трахнуть маму или грохнуть папу. Понятное дело, пока кокаин не кончится. А в те времена проблем с поставками не было...  Основывать анализ своего поведения на теориях Фрейда — примерно как опираться на пейотные трипы Карлоса Кастанеды. В Кастанеде хоть сердце есть, поэзия. А у этого Фрейда только пенсне, две дорожки на буфете и дрожь в сфинктере. Буржуазия любит его именно за мерзость. За способность свести все на свете к заднице.

Когда рядом красиво играет флейта, лучше просто слушать ее звук, а не искать общества флейтиста. Если заговорить с ним, музыка на этом точно кончится. А вот скажет ли он что-нибудь интересное, неизвестно.

                                                                         Виктор Пелевин - Священная книга оборотня


Да, что ни говори, даже в самой непримечательной и тупой жизни случаются моменты подлинного величия.
                                                                         Гарри Гаррисон - Стальная крыса


Пацы словно бы разгадали секрет замысловатого механизма победы. Тайна заключалась в том, что не надо стараться обогнать всех или владеть мячом как можно дольше. Общее дело делает команда, и твоя задача – помочь ей там, где можешь, а не сделать всё за неё в одиночку.

                                                                         Алексей Иванов - Пищеблок


Помнишь лучше всего тех рыб, которых не поймал.

                                                                         Джордж Оруэлл - Глотнуть воздуха


Ли спас ему жизнь, вытащил его, потерявшего сознание из реки, вбил в него дыхание, и Иг был готов его вознаграждать, чувствовал, что он должен Ли все, что угодно, — все, кроме этого. Она сигналила ему, а не Ли. Иг понимал, что не имеет права торговаться с Ли таким образом, что его позиция морально беззащитна, нельзя было никак себя убедить, что это поступок честного человека. Запросив крестик назад, Иг сразу как-то внутренне съежился, а он-то всегда считал себя хорошим парнем своей собственной истории, героем без страха и упрека. Но хорошие парни такого не делают. Возможно, есть вещи и поважнее, чем быть хорошим парнем.

                                                                         Джо Хилл - Рога


Человека не жалеть нужно. Человек любит, когда о нем любопытствуют. 

В воспоминаниях этот особнячок представлялся ей прекрасным, золотистого цвета, с плоскими белыми колонками, с чистыми окнами, занавешенными шторами… Там жили тени Кати, Вадима Петровича, Даши… Разве может без следа исчезнуть то, что было? Разве жизнь уносится, как сновидение в лежащей на подушке голове, и, поманив бесплодным обманом, истаивает после вздоха пробуждения? Нет, нет, в минувших днях где-то так и застыли в нежданной радости — Катя, уронившая на ковер склянку с морфием и без сил повисшая на закаменевших руках Вадима Петровича, и он, шепчущий ей слова любви, весь точно обуглившийся от волнения. Это не было сном, это не исчезло, это и сейчас там — за черными окнами.

                                                                         Алексей Толстой - Хождение по мукам


– Можно найти позитивное применение ненависти, – предложила она. – Тебя в детстве мучили. Но ты можешь посвятить свою жизнь борьбе с насилием над детьми и одержать таким образом верх надо всеми этими страшными воспоминаниями и над человеком, который, как ты говоришь, над тобой издевался. Пока ты жив, ты можешь бороться и побеждать. А если ты умрешь, то побеждает тот, кто обижал тебя, а не ты.

                                                                         Дэниел Киз - Таинственная история Билли Миллигана


— Митя, Митя, я ведь любила его! — начала она ему шепотом, — так любила его, все пять лет, всё, всё это время! Его ли любила али только злобу мою? Нет, его! Ох, его! Я ведь лгу, что любила только злобу мою, а не его! Митя, ведь я была всего семнадцати лет тогда, он тогда был такой со мной ласковый, такой развеселый, мне песни пел... Или уж показался тогда таким дуре мне, девчонке... А теперь, господи, да это не тот, совсем и не он. Да и лицом не он, не он вовсе. Я и с лица его не узнала. Ехала я сюда с Тимофеем и всё-то думала, всю дорогу думала: «Как встречу его, что-то скажу, как глядеть-то мы друг на друга будем?..» Вся душа замирала, и вот он меня тут точно из шайки помоями окатил. Точно учитель говорит: всё такое ученое, важное, встретил так важно, так я и стала в тупик. Слова некуда ввернуть. Я сначала думала, что он этого своего длинного поляка-то стыдится. Сижу смотрю на них и думаю: почему это я так ничего с ним говорить теперь не умею? Знаешь, это его жена испортила, вот на которой он бросил меня тогда да женился... Это она его там переделала. Митя, стыд-то какой! Ох, стыдно мне, Митя, стыдно, ох, за всю жизнь мою стыдно! Прокляты, прокляты пусть будут эти пять лет, прокляты! — И она опять залилась слезами, но Митину руку не выпускала, крепко держалась за нее.

                                                                         Федор Достоевский - Братья Карамазовы


— Тут у вас много разного наболело и наросло, Коля, — заметил князь.

— Послушайте, князь, я остался здесь со вчерашнего вечера, во-первых, из особенного уважения к французскому архиепископу Бурдалу (у Лебедева до трех часов откупоривали), а во-вторых, и главное (и вот всеми крестами крещусь, что говорю правду истинную!), потому остался, что хотел, так сказать, сообщив вам мою полную, сердечную исповедь, тем самым способствовать собственному развитию; с этою мыслию и заснул в четвертом часу, обливаясь слезами.

                                                                         Федор Достоевский - Идиот

............................................................................................................................................................

Не страшно ль иногда становится на свете?
Не хочется ль бежать, укрыться поскорей?
Подумай: на руках у матерей
Всё это были розовые дети.

                                                                         Иннокентий Анненский - Июль


С каким неистовством, с какою
любовью должен был творить
художник,чтобы победить:
окаменеть,став красотою!

                                                                         Хулио Кортасар - Город

Сломанное дерево
опять сажать – что толку?
К листве сухой иль блеклой
нет у птиц доверия

                                                                         Хулио Кортасар - Нелепо


Что же!
И в доме, который выгорел,
иногда живут бездомные бродяги!

                                                                        Владимир Маяковский - Облако в штанах

............................................................................................................................................................

Життя, Славка, така штука: або ти жертвуєш собою, або іншими

                                                                         Владимир Тихий - Брама


Мне не нужна реальность, я хочу волшебства.

                                                                         Элиа Казан - Трамвай "Желание"


Знаешь... порой... я говорю сам себе, что если каждый день в одно и то же время делать какое-то одно и то же дело, как ритуал, непоколебимо, систематически, каждый день, точно в одно и то же время, то мир изменится. Что-то в нём изменится, иначе и быть не может! Скажем, просыпаешься утром, встаёшь с постели ровно в семь, идёшь в ванную, наливаешь из крана стакан воды и выливаешь его в туалет. Только вот это.

                                                                         Андрей Тарковский - Жертвоприношение


Английские историки назовут меня лжецом, но историю пишут те, кто вешает героев.

                                                                         Мэл Гибсон - Храброе сердце


Лучше пишите письма. Если бы в окопах были телефоны, что бы теперь осталось у меня?

                                                                         Олег Янковский - Приходи на меня посмотреть

– Похоже, вы не шутите.
– Не шучу
– Тогда, скорей всего, вы – псих.
– Ну, а кто не псих? В психушках сидят только те, кто попался.

– То есть, у человека, в известном смысле, всегда есть выбор.
– А судьбы, значит, нет?
– Есть, но ты её сам выбираешь.
–  А выбор мой, стало быть, предопределён этой судьбой.
– Нет, твоя судьба предопределена твоим выбором. Но ты в любой момент можешь перестать выбрать эту судьбу и начать выбирать другую.

– Человек находит для себя что-то святое, и это придаёт ему какой-то смысл жизни. А потом он начинает мериться своими первичными половыми признаками. Говорит, что его смысл больше и толще, чем смысл другого человека.

                                                                         Алина Поличук - Агасфер


– Рассказывай.
– Да что рассказывать? Я просто никогда не думала, что может быть такое ужасное одиночествою
– Но это же лучше, чем обмануться.

                                                                         Валерий Тодоровский - Оттепель


Очень легко перепутать уязвимость со слабостью. Но позволить себе счастье быть уязвимым – это вернейший признак силы.

                                                                         Джейсон Бейтман - Озарк

— А как вы таким стали?
— Не надо пытаться на войне оставаться человеком. Одни — становятся такими. Другие — такими. Никто не знает этого заранее. Общее только одно: никто не останется таким, каким был раньше.
— Как вы выжили эти два года?
— Всегда надеешься, что убьют не тебя. Хороший солдат — большей частью трус, и иногда смел.

                                                                         Филипп Кадельбах - Наши матери, наши отцы



............................................................................................................................................................

* * *

– Некто.ми –  это просто чат. Как и десятки десятков других чатов. Люди тут сидят либо от скуки, либо от твердого убеждения, что тут их судьба, либо просто попошлить, пока жена за хлебушком пошла.


* * *

– В чём секрет энергичности?
– Делать то, что радует.


* * *

– Во что же ты веришь, если не веришь в Бога?
– В себя верю, придерживаюсь своих ценностей и совести. Это куда честнее, чем сделать пакость другим, а потом отмаливать. И так по кругу.


* * *

– Когда происходит первая потеря уважения?
– Наверное, когда не находите компромисс в ссоре, когда первый раз хочешь прогнуть под себя человека.
– Наверное, тут, как с яйцом и курицей. Трудно понять, что было первым, желание прогнуть или потеря уважения. Но потом каждый новый виток только наращивает мощь. Каждая попытка прогнуть отбирает ещё часть уважения, причём у обоих. А потеря уважения, в свою очередь, позволяет проще прогибать другого.


* * *

– Лучше одному, чем с кем попало.
– Ну, с кем попало можно же очень ограниченное время быть.


* * *

– Кто-то счастлив быть просто женой.


* * *

– Женские шалости - это, например, иногда включать дуру, а иногда быть ей.


* * *

– Красивой бабе сложно понять, где любовь, а где желание.


* * *

— Доброго и солнечного утра!
— Спасибо. С солнцем фигня какая-то.
— Согласна. Надеюсь будет гроза.
— И то верно. Если без солнца то пусть хотя бы гроза.
— А я очень хочу чтобы была гроза. Молния, гром и ливень. Всё, как положено.
(полчаса спустя)
— Во, ливень.
— Ура! Жизнь налаживается.
— Только нет молнии.
— Наверное, на пуговицах, подумал Штирлиц.


* * *

– Каково быть XY хромосомным?
– Полагаю, можно писать стоя.
– Так сидя лучше.
– На любителя.
– Ну, хз, я вот всегда так делал.
– Ну и норм.
– Безопаснее же.
– Смотря, каких угроз опасаться.
– Нассать на стульчак, стены. Брызги мочи на тебя.
– Годы медитации, и ты сможешь обуздать поток.
– Зачем, когда можно просто сесть?
– Я как-то не подготовился к таким вопросам.
– Мужик должен быть готов, как к службе, так и к... моче.
–  Глубоко.
– Я гей, кстати.
– Бывает.
– И за феминизм.
– Чудесно.
– Голосовал за Собчак.
– Ну, извини. В другой раз.
–  :*(
– Не переживай. Всё пройдёт, пройдёт и это.
– Ты не танк случайно?
– Ну, да. Скорее да.
– Ну, тогда ясно... Не вышло поджечь жопу гетераса. День прожит зря. Жизнь не имеет смысла.
– Бросаем кольцо и смотрим, что там написано внутри.
– Наверняка что-то о вреде видеоигр.
– Не, это другая сказка.


* * *

– Привет. О чем хочешь поговорить?
– Привет. О чем предложишь.
– У меня порвался кондом. Страшно.
– Выпей пустырника.


* * * 

– Хочеш эксперимент?
– Мягкий знак Шредингера? Вроде есть, а вроде нет.


* * * 

– Люблю двигать людей... а то сидят без дела, раздражают.
– Не раздражают, а стимулируют злобные доли.


* * *

– А в чудеса веришь?
– Я предпочитаю оперировать вероятностями. Маловроятно , крайне маловероятно. 
"Пэсдэс как маловероятно" - это довольно близко к чуду.


* * *

– Меня вчера насмешила одна фраза: "Мы - корм для червей." Это так нас унижает и делает никем, что просто... Но, если подумать, то да!
– Гельминтоз вообще мало кому идет.


* * *

– А кто ты по призванию?
– Любимая женщина


............................................................................................................................................................

WawaWiwa                        Eckyo                              theycantalk                    JustComics

                           

............................................................................................................................................................
nektome.blog https://nektome.blog/ +7 (927) 2893774
| | Комментариев: 0
    Новых комментариев: 0
  1. Комментариев нет...
  1. nektome.blog
  2. Сaб
  3. Блог
  4. - ПУГОВКИ -
  5. Негативные комментарии
  6. По рейтингу
По рейтингу