Губы обхватывают соломинку - она пьет что-то зеленоватое, сочно пахнущее мятой и весной, больное до соплей и колик, мне нравится смотреть на нее, а она, маленькая врунья, дразнит, кривляется и кричит на меня молча. Я облизываю губы, смотрю на нее из своего окна, прячась за занавеской, рука машинально потирает где-то в паху, медленно и неторопливо, чувствуя сопротивление. Холодильник трещит, а я вглядываюсь в ее бедра, пожалуй, я бы пристрелил ее, и воспользовавшись паникой, затащил бы к себе труп, чтобы обнимать ее, прижимать к себе, пришить ее руки к моей шее и танцевать в бесконечно длящемся танго, танцевать сквозь метро и трамваи, на взлетно-посадочных полосах аэропортов, пристегнитесь пожалуйста, а мы танцуем, добро пожаловать, а мы танцуем.

Лед из бокала падает ей на юбку, там остается мокрое темное пятно, расплывающееся как Чеширский Кот в улыбке.