Такова была ее участь с самого детства. Все читали на его лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Она была скромна — ее обвиняли в лукавстве: она стала скрытна. Она глубоко чувствовала добро и зло; никто ее не ласкал, все оскорбляли: она стала злопамятна; она была угрюма, — другие дети веселы и болтливы; она чувствовала себя выше их, — ее ставили ниже. Она сделалась завистливой. Она была готова любить весь мир, — ее никто не понял: и она выучилась ненавидеть. Ее бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие ее чувства, боясь насмешки, она хоронила в глубине сердца: они там и умерли. Она говорила правду — ей не верили: она начала обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, она стала искусна в науке жизни и видела, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых она так неутомимо добивалась. И тогда в груди ее родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Она сделалась нравственным калекой: одна половина души ее не существовала, она высохла, испарилась, умерла, она её отрезала и бросила, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей её половины.