распластаться б на холодном бутылочном донце,

а за окнами - июльское марево;

тишина, что с птичьими трелями рвется

лоскутами кривыми да рваными;

И ты хочешь казаться кем-то еще,

Разливаешься в извинениях

(По бокалам присутвующих).Ведешь счет:

1:0 в пользу лживых мнений.

И ты, вероятно, спросишь: какого лешего?

А я отвечу пафосно: было нужно.

Ну, в общем, кажется, звали его Иешуа,

Мы пили красное поздней ночью из чайных кружек.

И есть покорные ручные Водоемы, и есть Солнце, что гладит поверхность воды, но на дне же всегда остается холодный ил да черный песок.

Можно было быть Рекой. Полноводной и властной; доверительным шепотом шуршать гравием и душить, затягивать, обнимать предательскими воронками водоворотов. Одно стремление бесконечно падать вниз только чтобы звучать, чтобы слышно пенящиеся стоны и вздохи.

я бы создал королевство, в котором разрешалось говорить друг с другом только посредством рифм и строчек известных поэтов. если отыскивались чудаки, которые пишут стихи, они тут же изолировались от общества, их стихи выпускались ежедневно в газетах и пополняли "коммуникативный запас" народа. если же кто-то осмеливался высказать свои собственные мысли, да и еще неприведигосподь незарифмованные, то он тут же подвергался бы казни - количество выстрелов равное количеству слов. за самые громкие слова - в упор. за предательский шепот - в спину.

в этом государстве запрещалось бы молчание. минимум - одна фраза за 20цать минут, иначе - изгнание.

это было бы чертовски хуевое королевство.

...а кроме того Люсиль никогда бы не поняла меня, потому что мне нравится слишком многое сразу, я всегда путаюсь и зависаю на бегу от одной падающей звезды к другой, - и, в конце концов, сам падаю вниз. Такова ночь, и вот что она с тобою делает. Мне нечего было никому предлагать, кроме собственного смятения.

Люди на моих рисунках рыдают от собственного уродства, гхе. 

Куда-то подевались мои стишки...

Я вроде бы хочу писать, но выходит только

эгон эгон эгон шиле

ты как всегда навеселе

ты дрочишь на свои холсты

рисуешь барышням хвосты

прославился ты только тем

и любишь себя больше, чем

шопенгауэр ненавидит гегеля

Сам Шиле был бы в восторге.

Пожалуй, запишу это, как песню.

Там, где про гегеля, эт будет припев. Сделаю вид, что эт одна большая метафора.

Никто и не догадывается, что матерные песенки я играю будучи трезвой.

Н. говорит мне нужно заменить это чем-то. 

Н. говорит мне нужно каждый раз "зарисовывать" свое состояние.

Я замечаю, что когда я счастлив, я рисую, как ребенок. Абсолютные каракули, абсолютное счастье.

Тоска отмечается желтым. Гнев - фиолетовым, реже черным.

Вот уже неделю я открываю скетчбук и начинаю шуршать простым карандашом по бумаге.

Вполне нормально - на бумаге ровный штрих.

Не нормально - на бумаге хаотичные отрывистые резкие линии.

Кажется, я начинаю проводить  аналогию: бумага - моя кожа, карандаш - лезвие.

Как глупо, что кожа помнит больше, чем хотелось бы. Сначала ты пытаешься содрать с себя родинки, смыть старые родимые пятна, выдернуть каждый волос, вырезать каждый шрам. А все по новой.

 Стягиваешь кожу с плеч - напоминает стягивание кожуры с банана, -тянешь до локтя, и безжизненный лоскут кожи тонкой полоской, гнилой и желтой, остается нелепо болтаться, щекоча еще живое запястье. Фаланги уже не гнутся, несмотря на все усилия мысли, а кожа на ладони все еще дышащая, розовая, эластичная. Щекотно. Сгибаешь насильно пальцы, а они ломаются с треском рвущейся по швам ветхой хлопковой ткани. Щекотно. Прорезаешь на ладони новую линию жизни, искусно так, с ответвлениями  и завитками, чуть глубже и по самому краешку, заживет - не отличишь.