Этой музыки тогда не было со мной, но я помню глубокие прошлогодние лужи, через которые приходилось перепрыгивать на достаточно устойчивом каблуке, впрочем, я все равно покачивалась и скользила в грязи, норовя оторвать этот каблук вместе со всей подошвой. Я помню воздух, свежий и теплый. Я помню кирпичные дома, в которых заблудилась зимой, помню дорогу к той больнице, в которой хотела работать, ее мраморный холл, крутые лестницы, скрипучий пол, тесную аудиторию, запах преподавателя и фонендоскоп, прикасающийся к пациенту иктеричного оттенка. Я помню мелочи вроде примерки солнечных очков и подсказки девушке в белом пальто не прикасаться к двери маршрутки, вымазанной мазутом. Я помню те ощущения в ожидании перемен. Это была моя счастливая весна. 

В мою счастливую зиму я выбирала себе мазь для больной лодыжки в аптеке в самом центре города, стоя в Гениных рабочих кедах сорок третьего размера, которые он выдал взамен моих сапог с разошедшимся замком, и медицинском халате, который не стала снимать после учебы. А рядом был Гена - мужчина за пятьдесят и размером одежды за шестьдесят, с прибаутками на языке и барсеткой под мышкой. За окном белел его автомобиль стоимостью не меньше полутора миллиона, ругающийся на японском женским голосом. А потом я, стоя на коленях, забрасывала в пакет выпавшие с заднего сиденья вещи.

Всё так и осталось. И от преподавателя по-прежнему пахнет приятным приторным. Только он больше не увозит меня на учебу, а Гена с нее не забирает. 

Когда-нибудь открою окно и закричу, что есть сил в сторону военных складов. А потом надену резиновые сапоги и пойду по лужам. И будет музыка в голове, и мне будет хорошо. 

Всё будет хорошо. 

я люблю тебя, мерзавец