Воспоминания вонзаются в наши сердца словно острые ножи:
пролезши под ребрами, они рисуют сквозные картины на главной человеческой
мышце, картины чрезвычайно родные, наполняющие нашу кровь благотворным
эликсиром для закрашивания белых пятен полотна жизни. Они ложатся мазками
разных оттенков, мелодий, заставляя мозг работать с неподвластной природе
скоростью. И когда картин становится так много, что невозможно уже точно
определить лица и места, их становится жалко стирать.  Все равно, что рисовать пейзаж каждый день по
одному штриху в течение года, улавливая ежедневную неповторимость, осознавать,
что твой пейзаж дышит ароматами 365 одновременно похожих и страшно непохожих
настроений – и в раз порвать его, навсегда забыв красочность каждого дня,
следовательно, картину всего года, всей жизни.

 Художник, начиная свое
творение, не знает, чем оно обернется в конце, так и мы не можем предугадать,
что будет стоить для нас эта сердечная фотография, болезненно вырезанная ножом.
Говорят, нужно избавляться от душевной боли, но однажды избавившись от нее,
разве можно понять ценность той радости, которой мы одарены. У буддистов
существует вера в замкнутый цикл жизни: birth, life,
death, rebirth – и не пройдя его, ты
не достигнешь Нирваны, того the most Enlightened state of one’s life. Мы, будто верные
последователи Сидхарты Гаутамы, проходим его почти каждый день. Проснувшись
наутро свежими и непринужденными, мы окунаемся в вариативную жизнь с ее кривыми
дорогами и резкими поворотами, ежечасно умирая, ежеминутно воскресая, ощущаем
на себе тяжкое дыхание повседневности. Но мы не можем найти того, чего ищем.
Странники, не ведающие пристанища, в вечных поисках, собираем осколки витража,
украшающего дверь в вечность. Но осколки малы, как песок. Стеклянные песчинки
ускользают сквозь грубые пальцы аборигенов, случайно ломающих даже огромные
стены серобетонных мыслей, неважных, но таких необходимых, чтобы понять
ценность существования. Нет, ребята, мы не буддисты. Слишком халатно мы
относимся к их святыням.