Мы сидели и разговаривали. Точнее, я разговаривала. Он внимательно меня слушал. Молча слушал о моей жизни и моей семье.
Мне было 12, а моему собеседнику 20 дней со дня его смерти. У него была черная мраморная плита и еще новые венки. Иногда могильную землю ветром забрасывало ему на памятник, а я расстраивалась и торопилась вытереть все своей детской и нежной ручкой.
Я носила ему полевые ромашки с приторным сладким запахом. Он мешался с тяжелым запахом кладбища. Мне казалось, что он радовался.
Я ходила к нему несколько дней, но я вовсе не помню его имени. Я помню, что он умер, когда ему было всего 17.
Мне нравилось говорить с молчуном, хотя я выдумывала его ответы. Порой я спрашивала, почему он умер. Он молчал и ничего не говорил мне. Я говорила, что он расскажет мне все-все, когда он захочет. Но он совсем не хотел раскрывать мне свои тайны.
Когда утром я просыпалась в теплице, в которой меня поселили в этом старом и совсем чужом городе, я находила под дверью полевые ромашки. Мне нравилось думать, что их приносит мне мой новый друг.
Только сейчас, сквозь несколько лет, я понимаю, что сидела и часами говорила с мертвым мальчиком, которых был в трех метрах подо мной. Он не разлагался. У него росли ногти. Он уже наверняка не лестно пах, а черви аккуратно прогрызали стенки его убежища. Гадкие могильные черви.
Те времена прошли, я не бывала более в том городе ни разу. Я вспоминаю о моем новом друге почти каждую неделю, особенно, когда вижу ромашки.
Белые и невинные ромашки.