Дома пахнут живущими там людьми, а еще они пахнут затопленными подвалами, сыростью дешевой панельной краски, раскаленным чугуном батарей, мочой и сигаретным дымом, разогретой едой и порошком, какими-то терпкими духами. Внизу, стоя у распахнутой двери, Алёша пытался уловить, остался ли у подъезда запах бабушки, но ничего знакомого его нос не чувствовал. Не стало бабушки, и не стало её запаха в тяжёлом шлейфе подъездной композиции. Затхлый воздух душных квартир. Неповторимая композиция любви, обид, чей-то старости или младенчества. Запах нескольких десятков жизней одного подъезда приливами наступал на молодого мужчину. 

Алёша еще немного помешкался внизу, уравновешивая свое волнение с пакетом картошки в левой руке. Ноша придавала тяжести и служила столь необходимой точкой моральной опоры.  Поиграв ключами в другой руке, он стал медленно и неуверенно подниматься по этажам. Чем выше, тем тяжелее становился воздух.  В доме было полно пожилых людей, их старость и одиночество источали такой особенный запах, дешевого мыла, подгорелой гречневой каши и старых шерстяных вещей. Пробираясь сквозь запахи и воспоминания, Алёша добрался до пятого этажа девятиэтажного дома, оказавшись напротив той самой покрашенной кирпичной краской железной двери.

Несколько глубоких вздохов, по привычке, он супит губу, словно сейчас дверь откроет бабушка и как обычно будет отчитывать его по чем свет стоит. Но никто не открывает. Три оборота и дверь открыта. Алёша заходит в квартиру, это непривычно - не получить очередной порции осуждения. 

Теперь всё по-другому.