Он уже забыл, что в тот день у меня случилась истерика. Или не забыл? Мы не говорили об этом. Тогда беспокойство накатывало на меня постепенно нарастающими волнами. Даже мне самой было трудно это заметить. А потом, когда накрыло уже с головой, я видела только отражение страха в его взгляде. Я всегда сначала обращаюсь к кому-то близкому (жертва?). И почти всегда трудно понять, что я правда начала тонуть. Он тогда понял. Мы вышли в подъезд и стояли там молча, пока меня не отпустило. Мне самой такое бы вряд ли пришло в голову. Сколько лет прошло? Почти десять? Да, у него ведь уже почти взрослая сестра теперь. А тогда была совсем крошкой.

А еще мы однажды уехали к нему и вырубили телефоны на неделю. И спали-спали-спали. Я, наверное, все равно никогда не высплюсь. Мы тогда ни во что не играли. Просто смотрели кино. Он удивлялся тому, что я не люблю фильмы. Я удивлялась своей молчаливости. Мы мыли посуду вместе и варили пельмени. И пили чай. И уже после (не в тот раз?) я уезжала от него на автобусе, нам было по пути, поэтому мы ехали вместе, и я сказала:

- Мы больше не увидимся

- Тогда тебе нужно сохранить этот билетик

А это уже секрет: билетик хранился у меня не один год. Мы тогда еще созванивались, но однажды он позвонил, когда я была на карьере. Я была счастлива, он расстроился и пропал.

Его не было года три или четыре. Мы начали переписываться и созваниваться. Я тогда уже жила в другом городе и было очень приятно звонить ему по утрам, по дороге на работу и рассказывать свои сны. Я выходила из дома, шла на остановку и набирала его номер.

- Доброе утро))

- Доброе))

Это длилось почти год (год?). А потом я приехала в старый город по делу. И он заскочил увидеться, привез книжку. Стоял у окна такой непостижимо неизменившийся и солнечный, слушал мой бесконечный треп.

А мы давно уже не влюблены. С той самой ночи в снегу под фонарями? И все равно нам вместе спокойно. Болтовня по телефону в любое время - я всегда беру трубку. Его бесконечные фильмы и шашки. Смешная кошка и домашние хлопоты. И мы никогда ничего не обсуждаем. Ничего нашего. Потому что это слишком хрупко, слишком нереально и слишком хорошо.