Я не знала, что дальше сказать, но была уверена, что летит все к чертям. Вроде не далеко, но уже не догнать. Отпустить? Что сказать? И куда мне бежать? Не смогу ведь я больше обнять, даже рядом стоять. Словно вырвали с корнем, плюнули в яму, но так тонко и тихо, что заметила поздно, слезы хлынули сами. И соленою влагой напоила я рану. Боль в душе скрежетала, и рвалась все наружу, временами ломала кости, рвала жилы, тем самым терзая душу. В ней надежда застряла, заплутала, прилипла, сколько я не пыталась вырвать, не могла... вот я влипла! Я же знала с начала, это все ненадолго. Наслаждайся пока это все не стало вонючей помойкой из боли, разлуки, равнодушия, мести. Не тебе, а вон той, так и не ставшей невестой.
Зато теперь я могу снова позволить себе мечтать, не бояться, что меня будут за все ругать, знать, что больше некому нежно молчать, греться о невероятно горячее тело, кутаться в большую мягкую кофту, сидеть на окне, свесив ноги, пить чай (2 сахара мне, 5-6 ему) и дышать табачным дымом противным, но таким родным, таким любимым...
Смеяться над шутками тонкими, молчать, слушать звуки ночного города, плакать тихо от непонимания, тихо так, чтобы тут же обнял и расспрашивать начал, что к чему. Целовал меж плечей, доверял все совсем, говорил о любви, так что захватывал дух, но, не вспоминая бывших подруг. Танцевал так нелепо, что краска прибегала к лицу, но не слова, не звука ему - подлецу. Чтоб прижавшись к груди быть укутанной ветвями рук, чтоб от нитей на них слышен был сердца звук. Улыбался он редко, все чаще молчал и курил выпуская дымок на балконе в москитную сетку. Рядом ноги поджав, я седела на табуретке, обвязав их своими нежными ветками. Пепел сбросил мне в душу, станут пряди белее, потерявшие душу, уж не станут смелее.