7 часов вечера в твоем городе. В моём – на 3 часа больше, в
моём – на 3 часа темнее, на 3 часа холоднее, на 3 часа грустнее. 

Где ты сейчас?

Я ничего не знаю, но моё воспаленное воображение рисует картины, которые не
дают мне покоя. Вот ты, всё такая же высокая, худенькая, в сером пальтишке, как
беженка из Освенцима, плотнее закутываешь замерзший нос в шарфик, который
пахнет вишней. Кто-то настойчиво
просит тебя одеваться теплее каждый раз, как ты выходишь на улицу, ведь уже,
как-никак, середина Декабря.  Кажется,
его и вправду заботит твоё благосостояние, раз он так раздражился, снова увидев
тебя без шапки, растрепанную и улыбающуюся на бессмысленные его реплики.

Задаюсь вопросом: видишь ли ты в нём меня? 
Вспоминаешь ли нотки моего голоса каждый раз, когда я, озлобленный и
обиженный на твоё детское неповиновение, отворачивался и говорил, мол,
поступай, как знаешь, I’m really don’t care.

Что же с нами случилось? Разве возможна та участь, коей мы с тобой таким
непостижимым образом подверглись?

Я знаю, ты помнишь меня, в этом нет сомнений, ведь я помню тебя тоже. Потому
что ту красную нить, что мы повязали друг другу, нельзя  разорвать, снять или уничтожить, сжечь,
утопить, превратить в пыль, прах, воздух – Н Е В О З М О Ж Н О.

Нить эта – Любовь.  

And we were lovers, now we can't be friends.

Почему же я сижу сейчас, обездоленный и пустой, здесь, в своей яме, вместо
того, чтобы, через снега и холод пойти и найти тебя, обрести, наконец-то, покой
и счастье, перевязать тебе искалеченную душеньку и положить всему этому
сумасшествию конец?

Я… слаб. И даже эти строки я пишу без пыла, без опаляющего жара, присущему
настоящему влюбленному человеку.  Внутри
меня ничего, кроме сожаления, горя и медленно убивающей меня Любви не
осталось.  Но, я существую. Где-то там ты
любишь меня, ты думаешь обо мне и, самое главное, ты помнишь цвет моих глаз.
Этого достаточно.

Выстрел в висок.