Я, казалось бы, чувствовал на своей коже теплый свет их глаз, когда в серой беседе мелькали им знакомые слова.
Мы говорили о художниках эпохи возрождения за чаем. Эллен сидела на стуле, скрестив ноги и обхватив чашку обеими руками. Она изредка зевала, обводя нас, казалось бы, по контору, своим рассеянным взглядом.
То и дело цепляя меня большим пальцем ноги, она словно умоляла сменить тему. Но я не мог, в нашем тесном кругу были люди, чьи интересы совпадали с этой темой, да и я сам не упускал момент высказать свой взгляд.
У меня нет профессиональных знаний, имею мнение сугубо личное и сужу субъективно, но никто не смеет обвинить меня в узколобости.
Это не льстит, но позволяет говорить свободно, не думая о чужой реакции.
Эллен все так же молчала, она высвободила одну ногу и качала ею в такт маятника на старых часах.
Мы сидели так близко, что я слышал ее ровное дыхание.
- Это полотно сейчас в Дрездене, - донеслось с противоположного конца стола.
Эллен устало подняла глаза, поправила дужку очков и четко произнесла:
- В Лондоне.
Она поймала на себе пары глаз, без стеснения рассматривающие ее.
Словно ребенка, чьи родители наставляли сидеть в своей комнате и молчать, пока гости не покинут дом, который впервые за вечер вышел за ее пределы.
- Портрет четы Арнольфини, 1434 год. Находится в Лондоне. В Национальной галерее.
Эллен убрала в карман пачку сигарет и привстала.
- Мне пора, хорошего вечера.
В тот день я проводил ее до дома, она говорила. Говорила много, а я слушал.
Эллен 37, она знает больше, чем люди в той тесной комнате на Держинке. Они хотели казаться умными, выдавая ложные факты.
Эллен одержима искусством, и я преклоняю колено перед ее феноменальной памятью.
Казалось бы, в тот вечер я увидел барьер, отделяющий людей с огнем в глазах от обычных показушников.
