В моем детстве было много дурного: крики, ругань, рукоприкладство. И хотя я многократно твердила себе, что прощать нельзя, что своей жгучей злостью нужно упиться так, как иные упиваются сладким вином, что обиду нужно вынашивать долго и трепетно, как родное дитя, я давно всё простила.
Я давно всё простила: боль утихла, укрылась внутри сердца, но исчезнуть вовсе никогда не сможет. Она напоминает о себе - снова и снова просыпается, разбуженная созвучными ей картинами обыденной жизни, вылезает из подполья и, разрывая старые запекшиеся раны, открывает ржавые шлюзы для отчаянного негодования.
Она пылает, бурлит, бушует и, стряхнув многолетнюю пыль с тяжелых и вязких воспоминаний, кутает меня в них, как беспомощного ребенка. Я стою, скованная по рукам и ногам, обездвиженная ворохом ушедших, но оставивших тяжкий след событий, и наблюдаю за тем, как осатаневшая мать трясет изо всех сил своего трехлетнего сына, как бабушка отвешивает жестокий подзатыльник златокудрой девчушке, как отец, сохраняя абсолютное хладнокровие, угрожает ремнем. Я пытаюсь вступиться, но на каждое мое слово, на каждую попытку достучаться до Человеческого в человеке получаю один аргумент: "Я сам(а) прекрасно знаю, как воспитывать СВОЕГО ребенка".
В эту же минуту материнство, счастье, любовь - вся вселенная сразу теряет смысл. Остается лишь орошенное жгучими слезами отчаяние, и у него (я видела это не раз) детское лицо.
P.S. Мне безумно хочется им помочь — тем безусловно безвинным, кому в качестве преступления вменили сам факт их существования, тем, чье представление о любви извращено самыми близкими на свете людьми, тем, чьи жестокие раны новее, больнее моих... Только я не могу.