С самых высот и с самых низин

гнал я

Свою бесконечно милую тягу

К бродяжничеству,

Свою незаменимую тягу

К дали.
Если то называть Землей

То голод мой

Несоизмеримо больше.
Если то называть водой,

То кровь моя

Неисправимо легче.
Но я прозрел:
Нет места, что не могло б называться мне домом.
И если каждая искра – очаг,

Настолько ли неутолим

Мой голод.
Если каждая ветошь – стяг,

Настолько ли свята

Моя жажда.
О как же – как - мне ослепнуть обратно?
К трем зернышкам красоты

для той,

чьи запястья – мои.
С самых высот и с самых низин

гнал я

свое разноцветное стадо

оборвышей

Свое несусветное стадо

Идей.
И осипшие двурукие несуразности –

Суетливые несуразности

Разбредались по мне,

Заслоняя,

Гулом своим заслоняя

От меня мою мягкую,

Мою травянистую смерть.
И было то оглушительно
Плоско.
Но занимало
мысли и сны.
А потом я прозрел –
Бархатно.
Три зерна легкости в красной пыли

очарования той, чьи зрачки

до сих пор еще

мною

не выпиты.
Под толщеёю вод

непреложна

моя гегемония,

всеобъемлюща

и острожна

так,

что мне больше нечего делать,

как только ее избегать.
Славно ли?
Да останутся лишь три всполоха дымных

Из милосердия к той,

Чьи глубины

Отныне

Мной обезвожены.
С самых высот и с самых низин

гнал я

Свою бесконечно милую

тягу,

Свою неисправимую тягу

К дали.