Бывало ли у вас так, что люди, которым вы не безразличны, готовы жертвовать вашим счастьем ради своего?
Бывало ли у вас так, что люди, которых вы никогда не видели, готовы сделать все для вашего счастья?
***
Я был одинок всю жизнь.
Я помню школьные годы, когда меня травили все. Помню, как меня ненавидели и презирали. Все, кроме одного. Такого же затравленного. Собратья по несчастью. Лишь потому, что нас ненавидели, мы сблизились, лишь потому, что могли понять положение друг друга.
Я не желал открывать глаза по утрам, когда радостный солнечный луч заглядывал в комнату. Почему? Ответ удивительно прост: я не хотел вновь чувствовать себя никому не нужным.
Однако Женька, мой одноклассник, все еще продолжал общаться со мной, дружить. Шло время, и мы росли. Ярче проявлялись вкусы, собственное мнение. Но наши не сходились. Более того, даже шли в противофазу друг другу. Если я слушал хардкор-панк, то мой товарищ – отборный клубняк. Если я читал, то мой товарищ заседал в телевизоре. Если я писал музыку или прозу, то мой товарищ увлекался просмотром мемов и быдлопабликов. И в противофазу стали входить не наши вкусы, а мы сами. И даже память, все пережитое не могло объединить нас.
Я хорошо помню приветливое майское утро. Мне было лет тринадцать-четырнадцать, не больше. Я пришел в школу, ожидая положенное мне ведро отборной брани и насмешек, настолько неприятных, что невозможно даже представить. Однако я уже давно перестал воспринимать близко к сердцу все потуги окружающих как-либо задеть меня. Привыкаешь ко всему, даже к этому. Но в тот теплый майский день меня ждало кое-что с одной стороны такое привычное, но с другой — такое неожиданное, а потому принесшее столько боли. В тот день, когда одноклассники вновь начали подтрунивать надо мной, Женька, мой старый друг, присоединился к ним.
Вот так на очень долгое время я остался один. Совсем один. Наедине со своей музыкой, со своими стихами, со своими текстами, со своим мнением, которое я возненавидел и ввел в идеологию одновременно. Я возненавидел мое прошлое, я сам уничтожил свое настоящее, я не мог думать о будущем, ничего хорошего не несущем для меня.
Но именно это состояние отчаяния, сводящего с ума одиночества, забытости и ненависти, желание революции и бунта развело во мне огромное пламя творчества. Я словно забывался в искусстве, сочиняя яркие мелодии, огромные поэмы и прозу.
«Привет! Я видел твои работы. Не хочешь писать у нас?».
Случайно ли? Проснувшись в один из июльских дней, я почувствовал удивительное воодушевление. Отделавшись от тяжелых воспоминаний о привязанности к одной мадемуазель, я отчего-то был рад новому летнему деньку. Как вдруг... Предложение писать не в стол – к читателю, предложение получить уникальный опыт, какой вряд ли где еще удастся получить.
Я согласился.
Но взамен я должен был поплатиться уединением. Теперь я был составной частью большого проекта, а значит, должен был общаться с его участниками.
«Привет, ребят. Я Костя, живу-пишу-творю в Калуге. Шестнадцати годиков».
И они приняли меня. Три десятка людей, живущих от Владивостока до Калининграда, вдруг приняли меня и полюбили. Три десятка таких далеких, но таких близких людей, с которыми я работал, заменили мне три десятка таких близких, но таких далеких людей, с которыми я учился.
Я не один.
Мы общались круглосуточно. Это оказались ребята удивительного ума, поразительной эрудированности. Открытые и свободные. Они верили мне так же, как я верил им. Друзья. Не предадут, не бросят, не оскорбят. Не скинут в грязь, не затопчут.
Я знал о них многое: Олег, учится на программиста, веселый парень, играет на гитаре. Витя, старше года на два или на три – разве есть какая-то разница? И… Соня. Тоже веселая, милая. И красивая.
Я, упиваясь общением с ними, перешел точку невозврата, когда уже нельзя было уйти. “Я слишком привязался. Если что-то случится, я не смогу отказаться от них, не смогу прекратить общение”.
Но я и не хотел. И больше всего я желал одного. Встречи.
«Ребят, а может встретимся?», — пиликнуло однажды утром сообщение.
«А когда?», — тут же ответ.
«На Новый год?».
Как странно, как просто все может быть! В пару минут вершатся события одного из самых важных дней в году! И вот они так спокойно составляют план на Новогоднюю ночь, словно им и пальцами не стоит щелкнуть, как приехать в Москву, чтобы отметить, из родных Питеров, Челябинсков, Калининградов и Краснодаров.
“А мне-то… Всего каких-то двести с лишком километров! Да за два часа можно на электричке доехать!.. Должны же отпустить!” — надеялся я.
— Нет! Никогда и ни за что! Мало ли, кто это! В сети они одни, а на деле это, может, быть экстремисты всякие! Я их не знаю, значит они плохие! И вообще! Нос не дорос, шататься черт знает где!
Удобный аргумент, не правда ли? Как ехать за полсотни за «святой водой», так это норма, большой, взрослый. “Лоб такой”! А как к друзьям... Так ты и не лоб, ты нос, и тот не дорос.
— Они ж там пить будут еще! Они ж взрослые! И ты с ними напьесси!
— Я не буду пить.
— Ну что ты мне говоришь? Что я – не была в твоем возрасте? Как миленький выпьешь! Пусть даже за компанию! Нет, никуда я тебя не отпускаю.
Тяжело верить собственным детям, да? Я могу понять ее нервы, но не могу понять недоверие.
И, быть может, я бы даже отказался от этой мысли, если бы отец, давно с нами не живущий, зашедший в гости, не спросил:
— Ну что? Какие планы на Новый год?
Я и сам не понял, как все выложил.
— И что? Вот прямо все?
— Прямо все.
— А где?
— Да… у одного из.
— Хм. Да я-то тебя, конечно, отпускаю. Без вопросов. Только ведь на вас, на такую ораву, еды не напасешься.
Практично.
— Да там девчонки что-то приготовят…
— Н-да? Да на вас и рота солдат не приготовит! Пока они оливье крошить будут, вы у них всю колбасу прямо из-под ножа съедите!
Он засмеялся, а значит, все хорошо. Отпустил. Он доверился. Хотел даже помочь с уговорами.
Но тщетно.
Однажды ночью, перед самым часом, когда я ложился спать, она пришла ко мне и спросила:
— Ты еще хочешь к своим этим?
Она не смела назвать их “друзьями”.
— Хочу. Всем сердцем. Всей душой хочу.
— Я тут подумала… Чисто теоретически ты мог бы поехать.
— Мог?
— Ну мог.
— Правда?
— Ну да.
И почему тогда я не обратил внимание на это? Странно, ведь было сразу видно, что она или врала, или недоговаривала. В любом случае, ее слова не были искренними.
Сделав это скромное заявление, она исчезла.
“Эй, кто не спит! Я еду! Встретите меня на вокзале, я в вашей столице не был никогда. Но я еду!”, — тут же высветилось на экране как отправленное.
И счастью моему не было предела, так что я едва уловил шорох приближающихся шагов.
— Уговоришь бабушку — я тебя отпущу.
И казалось бы, что проще?
— Можно мне встретить Новый год с друзьями в Москве?
— Мне все равно, где ты будешь.
Это сошло бы за утвердительный ответ. Однако такой же ночью, какая была не так давно, мама пришла ко мне.
— Бабушка поговорила со мной. Она категорически против твоей поездки.
Наврала?..
— Мне она сказала, что отпускает.
— Она так сказала, чтобы не расстраивать.
Не расстраивать?.. Словно я не узнал бы этой правды иным способом?..
— Зато смотри! — мама всплеснула руками. — Давай поедем к тете Оле в Тулу? Ну, помнишь, с моей работы...
— В Тулу?
— Она зовет нас, да. Там будет человек пятнадцать взрослых, детей десятка два! Весело, шумно!
Вот это нас и различало всегда. Она экстраверт: чем больше народу, тем лучше. «Весело, шумно»! А я интроверт. Но ведь моим категоричным нежеланием знакомств, моим неудобством в этой массовости можно было и пожертвовать ради ее веселья, да? Это же так круто! Много взрослых, которых я в глаза не видал! Куча детей, младше меня лет на пять, которые орут и носятся! Предел мечтаний!
— А мы можем не поехать в Тулу?
— Я уже сказала, что мы поедем.
Что?
— Тогда почему ты меня спрашиваешь, а не ставишь перед фактом.
— Вдруг ты против.
— Ну я и против. И?
— И ничего, — обиженно фыркнув, она ушла.
Весело. Сорок человек незнакомцев, конечно же, куда лучше, чем десять самых близких друзей. Ведь мной можно жертвовать. Ведь я не воспряну.
А утром, за завтраком мать еще раз посмотрела на меня:
— Ты уверен, что хочешь туда?
— Абсолютно.
Она попыталась переубедить меня, приводя нелепые доводы, но всё это было слишком пустым, слишком бессмысленным. Это лишь разозлило меня, и, позавтракав, я ушел в комнату. Так себе воскресенье. Я достал телефон и начал писать одному из самых интересных и самых близких для меня людей — Соне.
“Бессмысленные доводы. Почему она хочет переубедить меня ими? Она не понимает, что я уеду? Вопрос лишь в том: даст ли она разрешение себе поверить мне или нет. И никакие убеждения уже не смогут помочь, никакие слова, никакие поступки. Ее невозможно перегнуть. Она просто не хочет. Так удобно же! “Домашний” мальчик! Карманный сынок! Когда надо — есть, когда не надо — с ним можно и не считаться! Надоело! К черту все!”
Под предлогом покупки книги я выскочил из дома и торопливо пошел на остановку. По привычному маршруту проходил я мимо нескольких частных домов. Владельцы их мне были очень давно известны, они так же хорошо знали меня. Двигаясь вдоль одного из желтых заборов, я увидел пса, посаженного на цепь. Это был Бим. Уже немолодой пес Бим, которого обычно отпускали погулять ближе к утру. Но вот уже несколько дней он сидел привязанным к своей клетке, потому как жильцы этого дома уехали, а пса забрать забыли. Оставили погибать, прямо говоря, на холоде. Стоило мне посмотреть на него, как пес словно учуял: поднял глаза, чуть проскулил и начал лаять, сипло и хрипами. Я тут же подошел к нему, погладил и отстегнул цепь от ошейника.
Пес, плененный своей семьей, желающий вырваться наружу, но скованный цепью, ах, как этот пес напоминал мне меня! И вот я освободил его, я разорвал узы цепи, я скинул с него клетку.
— Свободен, Бимка! — воскликнул я. Пес завертелся вокруг моих ног, стал скулить и принюхиваться. Я погладил его, а затем зверь сорвался с места и куда-то побежал. Пить, или есть, или просто гулять, или найти пристанище для согрева… Неважно куда, важно, что свободен.
Я посмотрел ему вслед и вновь пошел на остановку. Тут же подкатился нужный троллейбус, и я поехал на вокзал.
— Билет до Москвы и обратно, пожалуйста, — сказал я, протянув в «окошечко» кассы паспорт и деньги.
— На какое число?
— На тридцать первое декабря, любезная.
И вот, спустя пятнадцать минут, я сжимал в руках два ценнейших сокровища, отправляющих меня до Москвы и обратно. Мне не так нравился билет «обратно», как «до Москвы». Святыня. Я не шел домой, а словно плыл по воздуху. Улыбка не сходила с моего лица.
Никто не увидел моего счастья. Я его тщательно скрыл, оберегал, положив в любимую книжку два билета: «до Москвы» и «обратно». Два бумажных кусочка моего счастья.
Тридцать первое декабря для меня началось аж в четыре часа утра. Тихо, едва заметно выбравшись из комнаты, я прокрался на кухню. Чай, бутерброд. Все максимально бесшумно, чтобы не разбудить мать. Вещи приготовлены с вечера, нужно лишь взять еще пару коробочек — и в путь. И вот, без пятнадцати пять, я чуть слышно отпер входную дверь и, в последний раз посмотрев на своего кота Василия Нестеровича, покинул этот дом. Через час поезд в Москву. Через три часа — приезд. Через три часа и пять минут… встреча!
Ноги сами несли меня как можно быстрее. Как только я переставал контролировать скорость, я тут же начинал нестись, словно за мной бежала свора собак. “Скорее добраться до остановки, а там уж на троллейбусе до вокзала!”, — думал я. Естественно, в глубине души я понимал, что в пять утра все дороги будут пустыми, и все равно вышел заранее. Замерзающими на холоде пальцами было набрано короткое сообщение: “Ждите!”. Все. В восемь утра и никак не позже ребята (во всяком случае те, кто смогут прийти) встретят меня в незнакомой Москве.
Все внутри дрожало, все было окутано трепетом. Безумное волнение застилало глаза. “Вдруг, увидев меня вживую, они все-таки откажутся и вся любовь сойдет на нет? А Соня? А вдруг она… Нет. Не вдруг. Все слишком хорошо, чтобы всякие “вдруги” случались. Но… Мало ли что может случиться. Столько раз…”, — и тут уже память вновь дала слабину, начав проигрывать перед моими глазами все самые гадкие картины прошлых предательств. Однако все дурные мысли развеял троллейбус, подошедший к остановке одновременно со мной. Я посчитал это знаком удачи.
Все рвалось вперед, фибры души заставляли водителя посильнее нажимать на газ, ехать побыстрее. И водитель словно исполнял мои просьбы. Через полчаса я был на вокзале.
“Скорый поезд Калуга-Москва прибывает на третью платформу первого пути через пять минут”.
Отлично. Спустя десять минут я уже сидел в теплой электричке и ждал минуты отправки. И вот, наконец-то, моя мечта сбылась. А назад пути не было. Может, часа через четыре, когда мать проснется, она прочитает мое письмо, где я все объяснил ей. И про мечту, и про друзей… и про Соню. Про все. Про Новый год, про счастье, про праздники и волшебство, про исполнение желаний. Она должна понять. В конце концов, она тоже когда-то “была в моем возрасте”.
Я долго смотрел в запотевающее от тепла окно, пока глаза мои не закрылись, медленно погружался в сон, под мерный стук колес, под едва уловимое постукивание чайной ложки об выданный стакан.
Остановка. Москва. Свершилось.
Только высунув нос из поезда, я тут же был вытолкнут мужчиной, идущим следом за мной, с огромным чемоданом.
— Понарастапят свои носы, проходы позакрывают! — буркнул он и, поставив чемоданище на землю, помог выйти своей жене, чем-то тоже напоминающей эту безразмерную, обтянутую кожей баклажку.
Но даже эта брюзгливая пара не могла испортить мне настроения. Я все смотрел вокруг в поисках хоть кого-нибудь из знакомых. Но нет. Никого.
Вообще.
Я один.
Их нет.
Я простоял так около получаса, пока совсем не замерз. Зайдя минут на пять погреться в здание вокзала, я попытался найти хоть кого-нибудь там, но вновь поиски оказались тщетны. Не пришли. Не нужен. Опять.
Однако сидеть в здании не имело смысла, поэтому я пошел гулять по перрону, глубоко в душе затаив надежду, что все-таки встречу знакомых. Я навернул пару кругов вдоль длинного перрона, успел изучить расписание пригородных электричек и табло с прибывающими поездами. Всякое желание угасало. Нет чуда. Нет его. Нет. Никаких чудес не бывает, все это выдумки. Одиночество это бич, который будет преследовать меня всю жизнь. Никогда у меня не будет друзей. Почему? Не знаю. Была последняя вера в этих людей, но нет. Они не…
— Ко-о-о-остя! — заорал кто-то в самом конце перрона.
Я поднял глаза.
Ребята. Они. Причем так много, четыре человека. Очень неожиданно для восьми утра. А среди них?.. Ах, навеки будет проклято мое плохое зрение, но… Мне ведь не кажется?
— Костик! — прокричала фигура.
Соня. И она здесь.
И мы, пять человек, вполне сознательных и относительно взрослых, побежали друг к другу, рассекая воздух лицами, скользя по плитке перрона, задыхаясь, но несясь, словно ведомые рвущимися друг к другу душами.
Я чуть не сшиб Соню, когда обнял ее. Наконец-то.
— С Новым годом, ребят! — воскликнул я, когда наконец взглянул на них. Такие разные, но такие похожие на меня. Такие милые. Такие… Лучше всех. И никого иного не надо.
Часы пробили девять утра, а мы еще стояли на перроне и обнимались друг с другом. И счастью, и радости не было конца. Затем, усмирив пыл от встречи, мы спустились в метро и поехали в квартиру, где собирались отмечать. Там кто-то уже был, кто-то приехал позже.
В десять утра мне пришло сообщение. От матери. “Где ты?”.
Где я?
Там, где я счастлив. С теми, кто меня любит.
Бывало ли у вас так, что люди, которым вы не безразличны, готовы жертвовать вашим счастьем ради своего?
| Комментариев: 1
А написано здорово)