Рассвело. Пусть на часах уже и пятый час утра, в комнату, в
которой неподвижно, словно между двумя мирами, лежала девушка, никогда не
проникал свет. Благодаря этому, даже не смотря на то, что небо значительно
посветлело, и, буквально, через пару минут первые лучи осветили бы верхушки
самых высоких домов, в её обычной комнатке царил ночной полумрак.

Порой даже возникало ощущение, что на окно просто была
наклеена красивая картинка, подсвеченная фонариком по другую сторону стекла, но
кому и зачем это надо бы делать? Верно, никому. Некому было тревожить тишину и
лежалость комнатного воздуха кроме её еле слышного дыхания, некому было
придумывать бессмысленные «обманки» для её глаз, никому вообще не было дела до
этих квартиры, комнаты, окна... Действительно, а зачем кому-то должно быть
дело? Обычная квартира и, по крайней мере на первый взгляд, комната. Родители
все еще находятся в сонной неге. Им не до этого.

Как раз поэтому наша юная Нингё, так звали девушку, просто
лежала на своем диванчике, смотрела то ли в окно, то ли сквозь него, то ли еще
куда и размышляла, цепляясь за призрачные нити утренней мысли.

О чем конкретно она думала в тот момент, забывалось в
считанные минуты. Мысли исчезали, тут же рождались новые и также утопали в
бездну забытья. Этот процесс был похож на поток падающих песчинок в песочных
часах. Падающих в бездонную пустоту.

Тем не менее, ничего не пропадает бесследно, как, впрочем, и
весь поток её дум. Каждая родившаяся мысль текла в ней вместе с другими,
складываясь в единый сложный узор, и прежде чем упасть, зацветала во всей своей
красе, не успевая застать свое увядание. Нингё будто цедила их в своих руках,
тем самым удерживая некоторые из дум, оставляя себе хоть малейшее воспоминание
о своем времяпрепровождении.

Она была практически неподвижна, лишь кроткое, еле заметное
дыхание подавало признаки жизни. Невозмутимое, почти кукольное лицо, бледное,
как мрамор, оттеняли комнатные тени, жившие на ней как и на всем, что
находилось в этой комнате. И не столь важно что она была человек, - в этот раз
их это не заботило.

Сейчас она была похожа на куклу. Куклу, небрежно положенную
на этот маленький диванчик. Кто-то будто заставил свисать эту бледную ручку с
края её лежбища, приподняв подбородок, создавая иллюзию того, что она смотрит в
окно. Именно иллюзию, ведь она, как, впрочем, и все знакомые ей куклы, не
смотрела на окружающий мир; куклам свойственно смотреть в другие миры и
измерения сознаний, ну или хотя бы просто в себя. Конечно, ведь, кто угодно
устанет смотреть на одно и тоже, пребывая в вечно-неизменном положении и
постарается сбежать хотя бы взглядом.

Нингё нравилось представлять себя куклой, сливаться с
вещами, становясь частью своей комнаты, квартиры, дома, воздуха… Тогда,
казалось, что она становится еще большей частью того огромного мира, в котором
пребывает.

В едином круговороте нет ведущих ролей, каждый имеет своё
дело и поёт в унисон со всеми, как, впрочем, и в нетронутой комнате с вещами.
Множество разнообразных вещей: ярких и блеклых, больших и маленьких, красивых и
странных, мозолящих глаз и затерявшихся в глубоких безднах шкатулок и шкафов, а
посмотри на всё вместе – комната. Даже человек, походя на куклу, способен
вклиниться в этот круговорот, подпевая симфониям ленивой безмолвной пыли.

Куклы – несчастные создания. «Красивые до неприличия» -, как
хмыкнула бы любая девушка, которой приходится бороться за свою красоту куда
больше, чем любой кукле. Прекрасные, безмолвные, отстраненные существа,
уставшие сидеть на месте, но также и утомленные от самого мира. Они хотят
спокойствия, но неизменность душит их. Все же… они тоже хотят приключений,
волшебства, но не всем везёт. Слишком уж большая награда – исполнение мечты за
бездействие.

Нингё тоже ждет, но её здесь не найдут – просто не заметят.