Всё моё детство прошло в этом  глухом районе, уставленном убогими землянками и засыпухами, среди рабочей бедноты и разгульной вокзальной шпаны.  Да и улица наша так и называлась- Завокзальная, змеившаяся  между серых складов,  путей, тупиков и ржавых стрелок. Я росла среди паровозных гудков, стука колёс на стыках, запахов сгоревшего угля, мазута, варёного картофеля и нечистот.

Несмотря на явную опасность наших трущоб, в просторечии именуемых  Железкой, я обыкновенно гуляла совершенно одна—кому из  местной шантрапы было дело до маленькой, бедно одетой девчонки с тряпичной куклой в руках, дочери молодого путейца и заводчанки,  сутками пропадающих на работе. Наоборот, всем двором, кварталом, нашей завокзальной блатной бандой меня старались уберечь от грязи и разврата задворок большого города.

Время было суровое и  голодное, страна выживала, строилась, залечивала раны... Родители сутками напролёт работали, но денег всегда не хватало и жили довольно бедно и голодно, однако на судьбу не роптали- так жили все. Жили, как и  во все времена- работали, учились, влюблялись, рожали детей...Ход жизни не останавливался ни на минуту из-за голода и разрухи.

Днями шатаясь по улице среди путей, пыльных кустов и лопухов я как-то набрела на странный длинный сарай, окружённый колючей проволокой, перед входом у которого всегда сидел караульный красноармеец,  лениво прохаживающийся,  и нехотя смолящий цигарку, криво сгоравшую на ветру. Красноармеец цыкал через зубы в траву под ногами и жестом отгонял, показывая, что детям тут не место для игр. Вечером я робко спросила у мамы, что находится в этом сарае. Она осторожно оглянулась и сказала что там ВРАГ, причём сказала таким ненавидящим и страшным голосом, переменившись в лице, что мне стало не по себе.

Однако ж теперь увидеть врага стало моей навязчивой идеей, принимая во внимание упрямый дурной характер, доставшийся от разгуляистого отца. Да и в скучной серой жизни моей не так много было тайн и загадок, чтобы просто отпустить возможность раскрыть что-то неведомое.

Однажды летним жарким днём, как и всегда, я гуляла. Осенью мне пора было идти в школу и это лето стало  последним временем свободы и праздного времяпрепровождения. Неумолимая фотографическая память выдаёт худую, нелюдимую как зверёк, бедно одетую босую девчонку с грязной тряпичной куклой в одной руке и с краюшкой засохшего ржаного хлеба,
похожего на коровью лепёшку, в другой. Этот облик, увиденный как-то в зеркале окна железнодорожной конторы, я запомнила навсегда.

И вот в таком образе я вылезла  из кустов прямо на железнодорожные пути, где в это время проводились  ремонтные работы, и нос к носу столкнулась с грязным измождённым человеком в рваном мундире и штанах. Из разорванных носков сапог торчали голые грязные пальцы ног, покрытые густым слоем грязи и пыли, но на худом лице сверкали глаза, показывая , что в этом полуживом теле ещё теплится жизнь. Это был враг. Я почуяла его инстинктом человеческого зверька. 

В одной руке он держал кирку, которая при виде меня выскользнула из его руки и звякнув, упала на щебень. Сделав шаг назад, я увидела, что привлекло  его внимание- с голодной жадностью человек смотрел на краюху земляного хлеба, зажатого в моей руке. Он страдал от смертельного голода и крайнего измождения, и это было никак не скрыть.

Неожиданно, повинуясь какому-то непонятному порыву, я протянула ему хлеб, отдала прямо в грязные разбитые руки. Враг с жадностью схватил его, и уже было поднёс ко рту, но вдруг остановился, как будто вспомнив что-то, аккуратно, стараясь не просыпать ни крошки, разломил краюху и протянул половину мне.

С тех пор, как могла, я старалась приходить и кормить этого человека, в меру своих скромных возможностей. Я не знала, кто он был и что он натворил, за что его держали в этом сарае по крайней мере ещё год. Мне это было неизвестно тогда, но доброта, глубоко скрытая в моём сердце, при виде его, выплеснувшаяся наружу, не позволяла мне просто так бросить его. Он был враг для кого-то. Для меня же, ребёнка, он  стал слабым человеком, который нуждался в помощи.

А потом врага куда-то увезли. Сарай, где его держали, опустел. Я подошла, волоча куклу за рукав к распахнутым дверям. Там не было никого. В одночасье мир померк для меня. Я так привыкла быть кому-то нужной, кому-то небезразличной, что слёзы ручьём хлынули из моих глаз. Вытирая их и вылезшие сопли грязным кулачком, я вошла внутрь сарая и среди грязных вонючих нар увидела грубо сколоченную тумбочку, на которой что-то стояло. Это была маленькая фигурка, точная  копия меня самой, искусно, с поразительной точностью вылепленная из хлебного мякиша.

Я не знаю, умер враг или остался жив, больше я его не видела никогда. Мы расстались на перекрёстке жизни навек, и только фигурка, сделанная им тайком, в мгновения короткого отдыха была тем, чем враг смог отблагодарить меня  за то, что я спасла его жизнь. Она осталась напоминанием о том, как этот человек сумел разбудить во мне доброту и человечность, которая навсегда осталась в моём маленьком сердце. Навсегда. До конца времён...