Руки, что помнят каждый изгиб, каждую рану и неровный стежок шва, руки,
что по локоть в крови, а если в чернике, то без нежных порезов на тонких
запястьях не поперек, а вдоль ты ко мне по людской реке шла.
Убьешь? Тогда заткнись.
Вечная,
ты прости, но я так и не смог тебя позабыть, читай на тебя забить,
когда другие крысы бежали с корабля, я бежал к тебе по метро и упал с
обрыва. Я был обречен с первого твоего па-де-де, с первой жеманной
гримасы, сука, каблуком целься в горло, а не в сердце, ведь я надел
бронежилет, возомни себя коброй и стреляй, утащи меня волоком по
рельсам, пригласи меня(не) на чай.
Я ради тебя убью всех горничных
отеля, прошу, весело зыркни на развалины праздничного торта, где вместо
свечей за твоё здоровье динамит, где из крема пожелание, чтобы ты жила
до нашего с тобой конца. С каких пор мне это претит?
А было ли то
счастье, что дотла меня? В моих снах ты всё еще жива, тихо смеешься надо
мной безнадежно влюбленным, что себя сломал пополам лишь бы остаться с
тобой, окрыленным – сошел с ума.
Глаза, что помнят каждую строчку
твоего красивого лица и нежный взгляд, глаза, что нечеловечески и
холодно взирают на всех кроме тебя, глаза, в которых пляшет пламя и
строки из письма, где ты почти(не) лгала, что навсегда моя.
Ты
прости меня, бесстыжая, страстная, отравившая мне кровь собой до
изнеможения, прекрасная до самоуничт...