Руки, что помнят каждый изгиб, каждую рану и неровный стежок шва, руки,
что по локоть в крови, а если в чернике, то без нежных порезов на тонких
запястьях не поперек, а вдоль ты ко мне по людской реке шла.
Убьешь? Тогда заткнись.
Вечная,
ты прости, но я так и не смог тебя позабыть, читай на тебя забить,
когда другие крысы бежали с корабля, я бежал к тебе по метро и упал с
обрыва. Я был обречен с первого твоего па-де-де, с первой жеманной
гримасы, сука, каблуком целься в горло, а не в сердце, ведь я надел
бронежилет, возомни себя коброй и стреляй, утащи меня волоком по
рельсам, пригласи меня(не) на чай.
Я ради тебя убью всех горничных
отеля, прошу, весело зыркни на развалины праздничного торта, где вместо
свечей за твоё здоровье динамит, где из крема пожелание, чтобы ты жила
до нашего с тобой конца. С каких пор мне это претит?
А было ли то
счастье, что дотла меня? В моих снах ты всё еще жива, тихо смеешься надо
мной безнадежно влюбленным, что себя сломал пополам лишь бы остаться с
тобой, окрыленным – сошел с ума.
Глаза, что помнят каждую строчку
твоего красивого лица и нежный взгляд, глаза, что нечеловечески и
холодно взирают на всех кроме тебя, глаза, в которых пляшет пламя и
строки из письма, где ты почти(не) лгала, что навсегда моя.
Ты
прости меня, бесстыжая, страстная, отравившая мне кровь собой до
изнеможения, прекрасная до самоуничт...ожения - я запустил адскую машину и
она перемолола меня с безжалостной беспечностью, облила бензином и
устроила публичное самосожжение, а потом я шепотом умолял, воя в четырех
стенах, чтобы Москву сожрали первой, добитый своей же вечностью.
В
тех поездах, что носят твой живой труп туда и обратно, пусть я и сижу
каждый раз на крайнем справа во втором вагоне с конца и каждая черточка
твоего клоунского лица мной вызубрена наизусть, без твоего кольца я
чувствую себя голым, пустым и полым.
Предательски
счастливый город, где демоны греются зимой в твоем синем шарфе, что до
сих пор пахнет мной и тобой – я не ношу его примерно с мая, я подарил
его им, обменяв на парфе, нашёл тот самый жалкий повод.
Я не желаю
ощущать самый низменный голод, какому подвергал себя тусклыми вечерами,
мой проклятый маем город, стучащая кровь в висках, злобно оскаленный дом
и звенящий сталью к горлу повод – сам у себя в тисках.
Раскаленным
перстом осени меня, изгоняй моих бесов, шлюха и шваль, пока я доедаю
последнего в списке экзорциста, пока мне тебя не жаль, не жаль, смотри
на меня с интересом пока на куски твоя броня, получай в селезенку
презент пикациста.
В слезах утопи город, где я своё сердце оставил,
если бы вместо куска льда билось хоть что-то, на шее электрический
провод, заботливо табуретку подставил и прагматично вниз – в холод, это я
тебя быть обычной заставил.
О, как же сложно разлюбить Москву.