В классических английских романах твои глаза описали бы как темноту чащи самого дремучего из хвойных лесов. Как притягивающий взор гадалок оттенок горького кофейного остатка на дне чашки. Как грозовое июльское небо в тот момент, когда тучи скрадывают последние солнечные лучи, погружая серый город в призрачную зеленоватую дымку туманов.

Но во мне не осталось ни капли лирики.

И твои глаза - заросшее мхом болото, затягивающее меня всё глубже туда, откуда уже не выбраться.
Ты забираешь самое светлое, чистое, святое. Разрушаешь всё, до чего дотягивается конец обоюдоострого языка. Сжигаешь до тла одной каплей кислотного яда, сочащегося из уголков изогнутого рта. Забираешь моих любимых. Забираешь моих друзей. И ломаешь, ломаешь им ребра.

Ты живёшь в моих кошмарах, но остаёшься у подножья кровати, когда я просыпаюсь посреди ночной тишины. Гладишь чёрного, как тьма комнаты, кота, игриво кусающего сухие кисти. И я не могу пошевелиться, глядя, как медленно ты подносишь их к моему горлу, а затем умираю, оживая раз за разом. Столько, сколько ты пожелаешь. Столько, сколько сам позволишь. 

Когда наступает утро, моя футболка мокрая от пота и слез. А руки покрыты укусами. Тебя не видно, но я знаю, что ты здесь.

Всегда.

В отражении зеркала, когда я поднимаю бескровное лицо над раковиной в ванной комнате, пытаясь вспомнить, как выгляжу. 

В отблеске металлического чайника, кипятящего воду для кофе, когда безразлично рассматриваю настенный календарь всё с тем же числом. 

В разводах грязных луж, усыпающих дороги мозаичным узором, когда выхожу из дома, не имея понятия, куда идти.

Но там лишь твоё лицо. Тёмное, чужое, отстраненное.

Кого ты отберешь у меня сегодня?

Мне поставить бы свечи в храме, но в карманах ни одной монеты. Мне зайти бы на его порог, но ноги скользят по ступеням. Мне воззвать бы к имени бога. 

Но бога нет.

Капли дождя змеятся вдоль позвоночника ниже по спине и теряются в ткани одежды. Молния играет в крестики-нолики, раз за разом оставляя росчерки на небе. А ты живёшь в стёклах очков случайных прохожих и в водяных ручейках, стекающих со спиц их зонтов. В каждой витрине закрывающихся магазинов и в фарах оставленных у обочин машин.
Я бегу, но продолжаю видеть болото глаз, неотступно следующих за мной повсюду.
У тебя нет имени, но оно стучит набатом в моей голове вместе с раскатами грома. У тебя нет голоса, но я слышу его звук из канализаций и сливных труб, уходящих к асфальту, пока дороги и крыши домов медленно наполняются водой.
Чёрный-чёрный кот скребется на груди, покрывает её рваными ранами, прося укрыть его от сырости, но моя футболка снова мокрая. Как и подушка. А комната снова пустая.

И я открываю веки.

Ванная встречает запахом старого потрескавшегося мыла и сыростью кафельных плит. Бутылка с шампунем цела, но покрыта пылью, мочалка гниёт у подножия умывальни, лезвия бритв тупы. Здесь давно никто не живёт. Здесь только увядание, запустение и страх. Здесь только я, и ты, и тёмный-темный кот.

И я поднимаю взгляд к зеркалу, чтобы встретить пристальное внимание болотных глаз.
"Убей же", - шепчу без сил и блефа, а губы в отражении вторят словам, но оставляют меня без ответа.
Шрамы на ладонях расходятся по швам, когда я заношу напряженные кулаки над стеклом, а чёрный кот взбирается на плечо, распарывая кожу и скаля клыки у яремной вены.
Хруст.
Ты тянешь свои больные руки к моим, и они соприкасаются на мгновение, проходя сквозь покрывающееся трещинами стекло. Улыбаешься дико, болезненно, выжидающе.
Звон падающих осколков эхом звенит по углам.

И зеркало рассыпается, обнажая пустой провал. 

И зеркало распадается, хороня в себе твой ненавистный образ.
И зеркало разбивается. 

Но стеклом вовнутрь.