Всегда я воспринимала его как самую красивую картинку в мире. 

                                                    ***

Мать открывала её на странице, где закончила читать вчера, и я сразу буквально впивалась глазами в картинки... Я не особо помню, в чём там был смысл или что-то ещё, но картинки... Вот что вызывало во мне настоящее кипение всех внутренних органов. Мать вскоре заметила, что я не обращаю внимание на сюжеты, а только жадно рассматриваю картинки, и начала доставать специально для меня книги с репродукциями известных (и не очень) художников, или просто книжки с большим количеством изображений.
Со временем моя аддикция перешла на новый уровень: я задалась целью найти такую картинку, которая не как все картинки. Как же объяснить... [Простите меня за то, что я пишу самыми обычными словами, но я не могу передать своё кипение как-то иначе...] В общем. Мне была нужна самая лучшая в мире картинка, на которую я бы могла смотреть бесконечно долго, и чтобы она мне не надоедала, как другие. [Совсем забыла сказать: мне очень быстро могла разонравиться картинка, которая нравилась 5 минут назад. И я жаждала новых проекций на свою сетчатку.] Меня всё время все спрашивали, почему я не рисую. А вот не могу я рисовать... Стоит мне только коснуться кисточкой или карандашом белой поверхности, как я беру и разрываю эту бумагу. Настолько вот не могу смотреть на собственноручное.

Я увидела его на шоссе. Он шёл по нему пешком, поёживаясь от утреннего заморозка. Проезжала мимо на автобусе. Когда перестала видеть его в окно, моё дыхание почти остановилось, но я нашла в себе силы выйти на следующей остановке и побежать в его сторону.
Подбежав к нему, я почти закончилась и...  упала на колени, частично утратив сознание. Но кипение не закончилось. 

                                                      [...]

Когда у него обнаружилась болезнь, моё понимание того, что кипение закончится вместе с его жизнью, не давало мне покоя. Он больше не вставал с постели.
В этот решающий момент за окном было настолько холодно, что даже война приостановилась. Шум взрывов, свист снайперских пуль и треск разрывающихся на бегу солдатских голов не нарушали тишину. Плакала только наша годовалая дочь.

Всё так же, не зная усталости, продолжала я смотреть на его прекрасное лицо. Он изредка открывал глаза и легонько улыбался мне, ещё больше поддавая огня, чтобы кипение было сильнее.
Через какое-то время он попросил есть. Я побежала посмотреть, что у нас осталось из еды, и с ужасом обнаружила, что ничего. Выйти на улицу? Найти что-то там не представлялось возможным.
Контейнер, в который машины сбрасывали еду таким как мы, был пуст. Значит, мы проиграли войну?.. Выбежать на поверхность и искать там? Он может не дождаться меня и умереть, что тогда? Что тогда?! Я не смогу продержаться и получаса, чтобы не видеть его... Крик дочери всё нарастал. Ей тоже было голодно.

                                                       [...]
Я поила его горячим бульоном с ложечки, подложив свою руку ему под голову. Потом я заставила его пожевать немного мяса, чтобы набраться сил. Вспомнив, что тоже не ела почти сутки, я разделила этот ужин вместе с ним. Теперь он проживёт ещё какое-то время. И моё кипение тоже.

Он смотрел на меня, едва приоткрыв глаза и всё так же легонько улыбался. От этой улыбки я приходила в восторг и всё крепче обнимала его... Нельзя было говорить ему, откуда я взяла мясо для ужина. Иначе он перестанет улыбаться мне. К тому же, это может укоротить его исчезающую жизнь ещё быстрее. 
Я не хочу этого.

Ведь он - самая красивая картинка в мире.