Когда-то давно мне нравилось выходить в последние ночи уходящего лета на террасу с чашкой горячего чая в руках. Там стоял, скрываясь, последний оплот тараканов, истреблённых по всей остальной территории жилища.

Я ставил кружку на подоконник с облупленной краской, отворял окно. Затем подходил к висящему на пыльном проводе выключателю и движением большого пальца зажигал свет. Одна единственная лампа (к слову, тоже висящая на проводе - лампочка Ильича же?) давала света ровно столько, сколько нужно было для ориентации в помещении. Над ней висела паутина старого крестовика. Он как всегда в испуге убегал от света, возвращался же в центр своей постройки минут через пятнадцать. Справа от стены с окном стояло старое кресло, заляпанное не весть чем, с оторванными кусками ткани; сидя в нём я и коротал прохладные августовские ночи.

Вскоре к лампочке подтягивалось некоторое количество ночных леталок (я так называл бабочек и мотыльков): порой я даже как-то дифференцировал их, впоследствии узнавая ранее виденных следующими такими ночами. Да-да, всё это враньё про то, что живут они единственный день.

Не верьте!

Честно признаться, про чай я вообще частично забывал, оттого он успевал остыть. А холодный пить было уже неприятно. 

Через некоторое время наступало затишье, и я открывал глаза от нарастающего шороха и возни как думаете, чьего? Правильно думаете. Почуяв спокойствие, они начинали выбираться из-под треснувших обоев на стене под подоконником, из щелей в деревянном полу... Отовсюду, куда можно было залезть и потом вылезти, вот. Часть из них собиралась на подоконнике и лакомилась крошками хлеба недельной давности. Совсем маленькие держались кучками по 3-5 штук. 

Я же наблюдал, как синхронно вся эта группа ненавистных людям существ шевелила в разные стороны своими длинными усами.

Но однажды... Заприметил я одного из них. Он был крупнее своих сородичей, двигался не столь поспешно и нервно, и усы его почти не шевелились, лишь изредка он подрагивал ими. Вторые прозрачные крылышки выглядывали из-под его панциря чуть больше, нежели у остальных, и казалось, что он пытается высвободить их. 

Он уже не первую ночь подряд подползал к самому краю подоконника, и усы его устремлялись в сторону, где множество мотыльков кружилось вокруг лампы. Молодняк же резво бегал в поисках тараканьих благ. Недавно вылупившиеся проносились прямо у него под ногами, отчего ему приходилось время от времени перемещаться по краю подоконника.

Так и шло время. Пару ночей он как-то не появлялся, и мне было не по себе. 

Но он снова приполз, как сейчас помню, тридцатого числа. 

Всё так же грустно смотрел он на бабочек. Казалось, ничего не существовало для него в этот момент, кроме тусклого света лампы, леталок и бегающих вокруг остальных прусаков. Последних, может, и не существовало, но я подозреваю, что мешали сосредоточиться они не слабо.

Не могу утверждать, какие мысли закрадывались в его маленькую голову, и думал ли он вообще. Вполне возможно, что все они всего-навсего рабы одной идеи; лишь изредка могли появляться ошибки системы. 

Сущность всех тараканов мира тогда нашла пристанище в его организме, нишу, где можно несколько дней в году подумать об их общей участи.

О том, что их нельзя уничтожить, ведь их восполнение всегда превышает вымирание. О Великой войне с Великанами, где выигрыш невозможен. О жизни, где всегда надо прятаться от солнца. О страхе и ненависти Великанов к ним, прусакам, и невозможности жизни вторых без ненависти первых. 

О том, что они - олицетворение грязи и отвращения на Земле.

С горечью он устремлял взор к бабочкам и сетовал на то, что у них есть период в жизни, когда они из уродливого червя превращаются в прекрасное создание - у тараканов такого не бывает.

Вылупившись из яйца отвратительными, противно блестящими, покрытыми редкими волосами существами, всю свою жизнь придётся проводить такими же, периодически сбрасывая кожу, чтобы расти. 

Он хотел полететь вместе с прекрасными мотыльками, но понимал невозможность этого факта.

Оставалось только вылезать по ночам из укрытия и смотреть на свет и кружащихся леталок.

Самое же страшное заключалось в том, что каждая бабочка, пролетающая потанцевать к лампе, даже не догадывалась о нескольких нервных ганглиях, днём прячущихся в сырой щели под полом.

                                                                    [***]

Тридцать первого числа я по обыкновению решил выпить чай и наконец-таки проводить лето, чтобы начать скучать по следующему. В тот момент, как я присел в кресло и сделал несколько глотков, за стеной зазвонил телефон. Это должен был быть важный разговор, и, судорожно поставив чашку на подоконник, я побежал снять трубку. 

Спустя несколько минут, обсудив по телефону планы на предстоящую осень, мысль о недопитом чае и ускользающих секундах лета заставила меня вернуться обратно. 

Снова я погрузился в старое кресло и взял в руки тёплую чашку. Стоило мне поднести её к губам и сделать глоток, как на колени что-то упало. Присмотревшись в полумраке внимательней, я увидел раздавленную тушку того самого печального усатого таракана. Его прозрачные крылышки полностью вышли из-под надкрылий под тяжестью моей чашки.

Немедля, я вылил чай и пошёл спать. На следующий же день купил инсектицидов и полностью обработал террасу от тараканов.
  
http://vk.com/infernalsroom?w=wall-50381190_5