Слегка прищурив глаза, он смотрит на яркий восход, разгорающийся на краю мира, в конце длинной дороги, ограждённой серыми бетонными блоками. Но взгляд его затуманен, и вместо солнца он видит свою звезду, одетую в то самоё лёгкое платье. Платье цвета летнего пожара. Как она шла в нём, а ткань струилась слегка позади, чуть поднимаясь от ветра, который забирался под юбку, будто желая ощутить бархатистость её кожи. Он ревновал её даже к нему, постоянно одергивая подол и аккуратно придерживая невесомый шифон, прогоняя негодника прочь.

Он улыбается воспоминаниям, но улыбка потухает так же быстро, как и появилась. Теперь он далеко и не может этого делать, но руки до сих пор помнят мягкость лёгкой ткани и её смущенную улыбку. Тяжёлый вздох тихим рычанием выходит из груди и слетает с губ, а руки сильнее стискивают кружку, что в его руках. Не он, так пусть хотя бы ветер её целует.

В крупных мозолистых ладонях горячий кофе в металлической армейской посудине. Напиток согревает слегка озябшее тело, но душа закована в твёрдый ледяной панцирь. Одновременно она сгорает изнутри от того, что она, его фея, остаётся гражданкой страны его фантазий, недостижимой и такой сладкой. Одиночество временами вводит его в исступлённое состояние, что почти заставляет стонать сквозь сильно сжатые зубы.

Мимо пробегает ящерка, он полуоборачивается на тихий шорох. В этих плавных, но слегка резких движениях видит изгибы её благословенного тела, скользящие под его руками. Она пританцовывает, играя, будто пытаясь отдалиться от него, а он сжимает её в своих объятиях. Она продолжает танец, скользя по его телу своим. Жарким, желанным, горячим... Он не выдерживает и целует её, хищно, жадно, так, как любит она.

Солнце наконец выбирается из-под охряного одеяла песков и пускает свой луч ему в глаза, заставляя отвернуться, заодно отгоняя ненужные и такие манящие образы и мысли. Конечно, можно попытаться представить, что её не существует, что он никогда не ощущал под пальцами этот бархат и пожар её тела, но разве от этого будет легче? Любовь эта, словно его проклятие - не достигнуть её, и не снять его.

Настало время, и вдалеке муэдзин заводит песню. Где-то там, люди спешат на утреннюю молитву, а он, здесь, как самый истовый почитатель, возносит свои самые жаркие слова к ней, её образу под его веками, повторяя одними губами снова и снова…

Хмммм, любовь моя…

Хмммм, любовь моя…