"Меня завезли в страшную зеленую больничную палату, полностью пропахшую смертью и лекарствами. Я был один и готовился умирать. В одиночку же просто так не кладут - это чтобы никто другой не видел, что ты умираешь. 
 Мои мысли путались, скатывались как шерсть на боках кошки. Сейчас, вроде бы, было и не так уж страшно умирать. Но жутко хотелось чтоб хоть кто-то был рядом, хоть одна единственная душа.  Никого не было рядом. Утром, пока я спал, приходила медсестра, вкалывала шприц чего-то в меня и уходила. Раз в день приходила старая уборщица с тупыми бездушными рыбьими глазами. И когда она приходила, я старался не смотреть на неё, а смотреть в потолок. Уборщица была мне противна. Ох, мне противен человек, который мог бы хоть как-то скрасить моё умирание. 
 Никого не было. И я целыми днями лежал и смотрел в окно. За ним стоял большой куст сирени. Рано пришедшая зима застала деревце, которое не успело сбросить свою зеленую листву. Теперь сирень стояла черная: её листья свернулись в трубочку, и когда налетал ветер, они бились друг о друга, и это всё напоминало танец смерти на костях. Это единственное дерево было живым для меня, единственным, что меня окружало, кроме скрипучей кровати, тумбочки и каких-то приборов, которые не пикали и не рисовали ничего на своих лицах. Эта сирень ночью была пристанищем воробьев, а днем - черным силуэтом на фоне серого неба. Мне почему то захотелось выжить сейчас, чтоб посмотреть, как оно цветет, это дерево. (какие глупые мечты у умирающих!) Или чтобы моя душа влилась в это дерево после смерти, и жила у стен этой больницы. Только для того, чтоб каждый год оживать, цвести, а потом умирать. И вновь, и вновь! Только чтобы жить.."

26 окт. в 6:30 утра из палаты 12 тихо вывезли тело, накрытое белой простыней. Утром медсестра пришла вновь, чтобы поставить укол обезболивающего для умирающего, и нашла его лежащим с открытыми глазами, впертыми в давно погибшее древо.