Помню, мне было года четыре, может быть пять, когда в детском саду нашу небольшую группу ребятишек, в которую входила моя толстощекая персона с вечно разбитыми коленками, усадили вокруг столика, где уже лежал большой лист ватмана. Перед нами положили кучу карандашей и сказали всем рисовать на этом листе космос. Космос, как мы его себе представляем. Я словно клещами вцепилась в синий карандаш, потому что космос был синим, темно-синим как ночное небо, и нарисовала на листе большой круг, настолько большой, насколько доставали короткие лапки. Это была моя любимая планета Земля. Обозначив ее звездочками с нескольких сторон, я начала усердно ее "заселять". На Земле один за другим появлялись корявые люди, домики, деревья, машинки, собаки и пароходики. Остальные дети вокруг меня рисовали маленькие ракеты или космонавтов, или ракеты и космонавтов вместе, кто-то рисовал незаселенную планету. Но все это рисовали маленьким и одиноким. Три воспитательницы одна за другой подходили к ребятам и хвалили их рисунки, а потом подходили ко мне и ругали за то, что мой рисунок занял так много места на ватмане. Никому не было дела до того, что дети видели в космосе что-то чужое и
незнакомое и поэтому очень маленькое, а я видела в космосе весь мир, и одного листа ватмана мне было мало, чтобы нарисовать его. Все ругались на слишком бурную фантазию у ребенка.