– Марк, а во сколько Ты завтра выходишь?
– Ну. . . встану примерно в четыре, пока оденусь, покушаю и соберусь. . . выйду около полпятого. А что Ты хотела?
– М-м-м. . . А можно. . . с Тобой?
– Мэри, малыш, ну Ты же должна понимать: это слишком рано для Тебя, Тебе станет скучно. Там комары, в конце концов, и потом, Тебе завтра ещё и в школу.
– Но, Марк. . .
– Нет же!..

. . . Есть нечто сокровенно сакральное в ужении в тусклом одиночестве. Очень ранняя пора. Идёшь к озеру и наблюдаешь, как недавно царящий мрак уступает трон ещё непоявившемуся взору солнцу, как только что пустовавшие углы улиц заполняются чем-то, будто живым, и такая сладкая тоска одолевает, нечто тягучее и тёплое течёт по жилам своим, по жилам улиц, города, неба. Приходишь на берег, приветливо машешь одному единственному «соратнику» на противоположном берегу, ещё не разложив удочки, бросаешь жирное тесто в воду: сперва подальше, затем ближе. Я никогда не считал себя рыбаком, даже любителем. Так сложилось, что с отцом на рыбалке бывал не часто, притом давно. Каких-то особых премудростей не ведал, немного перенимал «приёмы» и принимал советы всегда разговорчивых забавных мужичков, удивших рядом. С другой стороны, я искренне понимал то удовольствие от процесса ужения, от всех приготовительных процедур, от этой необходимости просыпаться вместе с солнцем, стоять так одиноко, сконцентрировавшись на красном хвостике поплавка, и пойманная рыба лишь придаток ко всей той эйфории, которая наполняет нутро и согревает в это зябкое безветренное утро.
Я давно не рыбачил. Однажды, соскучившись по этой гармонии, явно не осознавая, правда, этого, решил сходить на озеро, недалеко от дома – минут 15 пешим ходом. Я проснулся, собрал вещи, нехитрый паёк, перекусил и отправился в это . . . путешествие. Да, точно, для меня это было будто в первый раз, и чувство будто уходишь в поход за приключениями…

Мэри моя младшая сестра, первоклассница, живая, бойкая, болтливая, милая, со светло-русыми, подвыгоревшими за лето хвостиками, маленькая врединка. Когда она родилась, я, как это и случается со старшим ребёнком в такой ситуации, немного ревновал. Мне было почти столько же лет, сколько Мэри сейчас. Застряли в памяти моменты, когда мне доставляло некое странное потаённое вибрирующее в груди удовольствие причинение ей физической боли. Многие законы жизни были ею познаны, не сказать усвоены, через призму боли. Помню, у неё появились зубки, она с маниакальной жадностью грызла всё, что ни попадись под её крохотные ручонки. Мы игрались. Она хватала мои пальцы, стремясь укусить их. Я брал её маленький пальчик, придерживал под своим и подносил к губам. Она, радуясь податливости «жертвы», впивается зубиками в палец – за долю секунды до «атаки» я сдвигаю, убираю сверху свой, оставляя один лишь её указательный, который и бывал в итоге укушен. Какое же неописуемое выражение глаз в этот момент было у Мэри, хныкающей от боли и недоумения, во взгляде появлялись искорки понимания, истины, до того не предполагаемой. Она не сразу научилась раскусывать этот неприятный фокус. Но позже её уже нельзя было «одурачить». Мэри даже, однажды, сама решила проделать этот фокус со мной. Но осознав, что я, будучи старше её, знал о подвохе, она поняла нечто подобное, будто своей теперь усвоенной осторожностью, приблизилась к правде этого мира. Помню, я также был несколько одержим идеей научить Мэри ходить. Я занимался с ней каждый день. Родители с умилением смотрели на старания старшего брата, приговаривая, правда, что ей рановато ещё ходить, вроде. Я не сдавался. Я придумывал новые и новые способы увлечь Мэри в эту «игру». Помню, спустя некоторое время упорных тренировок, обложив вокруг по ковру подушки, поодаль от острых углов, я, сидя на противоположной стороне ковра, звал её к себе. Она ползла ко мне. Я помогал ей встать на ножки, и она понимала, что от неё требовалось. Она делала несколько несмелых шажков навстречу и, не удержав равновесия, падала на ковёр, и начинала плакать. Я успокаивал её, и мы продолжали. Она сперва нехотя, но, пискляво смеясь от ощущений, подаренных мгновениями ходьбы, вновь увлекалась, до нового падения. Спустя ещё некоторое время она всё же смогла пройти через весь ковёр, туда и обратно, и. . . каким же всё-таки счастьем воссияли наши с нею глаза! Она гордилась своим умением, достижением, и уже знала, что боль неизбежна настолько, насколько не зря…
Сегодня было прекрасное утро. Даже улов таким внушительным не был уж очень давно. Было уже около одиннадцати, я, переполненный чувством удовлетворения и проголодавшийся, принялся собирать пакеты, банки, ведро с рыбой (попались довольно неплохие, годные даже для пожарки, мелкие же отдал снующему рядом пожилому коту с аристократической походкой и нестерпимо длинными усами) в рюкзак, складывать удочки. Кажется, часом ранее поблизости со мной пришёл удить один на удивление и мою радость неразговорчивый старик. Теперь же заметив мою упоенную подготовку к уходу, он, как-то чересчур осмысленно вперясь то ли в поплавок, то ли в водную рябь, заговорил:
– Ты никогда не задумывался, почему кочет, едва проснувшись, встрепенув крылами, орёт во всё горло?
Я, немного опешив, решил поддержать беседу с этим милым седым стариком, с едва проглядывающими из рукавов его потрёпанной коричневой куртки бледными шрамами, вероятно, от ожогов; всё равно ведь пока собираюсь ещё:
– Нет… Быть может просто с тем, чтобы окликнуть сородичей поблизости, которые ему и отвечают, протяжно и, кажется, со смыслом.
– Но ведь даже коли сам в селе, допустим, на слышимом ему расстоянии лишь он один. Что тогда побуждает его наполнять это расстояние своим четырёхсложным кличем?
– Возможно, это. . . что-то вроде инстинкта?
– Хорошо, положим, это инстинкт. Но любой инстинкт должен быть оправдан, сперва, по крайней мере, пусть и став позже несколько атавистичным. Так, если это и инстинкт, в чём его смысл? Значение? . .
Я удивился словарному запасу старика и не на шутку попытался задуматься. Что-то не выходило. Но все вещи уже были сложены. Я стоял с рюкзаком на плечах. Ничего не приходило в голову.
– Не знаю. . .
– Ты подумай как-нибудь. Уходишь ведь уже? Ну, бывай.
– До свидания – попрощался я. Постоял ещё несколько секунд, наблюдая за дрожью поплавка – вот он уже исчез под водной волнистой гладью – самый трепетный момент – знать, когда именно уже пришло время вскидывать удило к небу – старик дёргает и вытаскивает довольно неплохую рыбёшку на крючке. Я поворачиваюсь и неторопливым прогуливающимся шагом ухожу в сторону дома по истоптанной песчаной тропинке, выведшую меня из небрежно распластанной вокруг маленькой деревеньки, домов тридцать, к оживлённому асфальтовому шоссе, перешёл его, следуя подмигнувшему светофору, прошёл через двор, уставленный множеством детских игровых площадок, поднялся на лифте и зашёл в квартиру. Никого не было дома. «Родители на работе, Мэри ещё в школе.» Я переоделся. Принял душ. И выложил улов в наполненную прохладной водой ванную. «Пусть Мэри придёт и посмотрит на живых рыбок» – улыбаясь, подумал я. Разделся и лёг в постель, намереваясь поспать до часов трёх. Уснул.

Когда Мэри подросла, да и я, не отставая, ревность бесследно улетучилась. Мы общались с ней, в основном, позитивно. Я старался быть хорошим братом, играл с ней, часто жертвуя своим временем, возможностью провести его со сверстниками, улыбался ей, когда хотелось от чего-либо плакать, не стыдясь, знакомил её со своими друзьями и подругами. Те же, в основном, последние, были в восторге от этой «милой малышки». Девчата общались с нею, находили общий девичий язык друг с другом, интересы. Я старался быть хорошим братом. Но, зачастую, моя «неврастения» портила на некоторое время наши отношения. Я цеплялся ко всякого рода мелочам, распылялся, взвинчивался, истерил. В какое-то время я сдавал и срывал на маленькую Мэри свои проблемы. Я провоцировал её. Потом же злился. Доводил до слёз. Портил настроение. Но я отходчив, и уже через несколько минут после «аффекта» сам уже плакал, прося о прощении. Мне было ужасно стыдно, ещё более больно. Такие ситуации повторялись довольно часто, позже уже реже, затем очень редко.Я люблю её. Но овладевшее мной равнодушие ко всем близким, родным, друзьям, знакомым проглядывается и в нашем общении. Я боюсь этого. Боюсь, что слишком рано она может получить этот урок равнодушия мира, я не хочу ей этой боли. Я буду хорошим братом. Я постараюсь. Иначе. . .

Проснулся на час ранее запланированного, как это и бывает во время дневного отдыха, видел сон, точнее запомнил его. Промотав его в памяти, на секунду задумался и потянулся. Слез со второго яруса нашей с Мэри кровати. Прошёл на кухню, приготовил чай, отпил немного скромными глотками, желудок напомнил мне, что я так и не покушал до сих пор, тишина – что дом снова пуст. Подумав, что Мэри, видимо, уже пришла со школы и гуляет теперь во дворе, взял чашку и вышел на балкон. Облокотившись о раму распахнутого окна, начал искать среди множества детишек Мэри. Не найдя – наверняка, играет в прятки в соседнем дворе – пошёл в ванную посмотреть на свой утренний улов. Войдя в ожившую от света ванную комнату, я увидел с десяток всплывших рыб, розоватую воду, и плавающие в ней выдавленные рыбьи глаза. Я не смог сделать и вздоха, сдавило грудь, виски под тысяченьютонным прессом. Я смотрел на всё это, ужасаясь и пугаясь чего-то, чего-то, что это может значить. Через пару минут я пришёл в себя, не обтерев сандалий, собрал в ладонь все глаза. Медленно вышел на балкон. «Вон она, такая радостная, бойко резвится с подружками, катается на качели, волнистые солнечные кудри купая в игривом сентябрьском ветре, смеётся, что-то лепечет. Она ребёнок. Совсем ещё ребёнок. И. . . кажется, счастлива. Но что-то в её маленькой светлой головке скребётся, что-то свербит в её хрупкой груди, что-то, что пока ещё прячется, где-то глубоко, в её голове. Что-то идёт не так. Что-то живёт в ней, отравляет её.» – подумал я. И, не сводя взгляда с копошения детворы на залитой солнцем улице, бросил холодные глаза со скользкой ладони в рот. И проглотил. И улыбнулся.

©_IX.2009/II.2011.