Здесь, на земле,
где я впадал то в истовость, то в ересь,
где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
как мышь в золе,
где хуже мыши
глодал петит родного словаря,
тебе чужого, где, благодаря
тебе, я на себя взираю свыше,

уже ни в ком
не видя места, коего глаголом
коснуться мог бы, не владея горлом,
давясь кивком
звонкоголосой падали, слюной
кропя уста взамен кастальской влаги,
кренясь Пизанской башнею к бумаге
во тьме ночной,

тебе твой дар
я возвращаю -- не зарыл, не пропил;
и, если бы душа имела профиль,
ты б увидал,
что и она
всего лишь слепок с горестного дара,
что более ничем не обладала,
что вместе с ним к тебе обращена.

Не стану жечь
тебя глаголом, исповедью, просьбой,
проклятыми вопросами -- той оспой,
которой речь
почти с пелен
заражена -- кто знает? -- не тобой ли;
надежным, то есть, образом от боли
ты удален.

девушки, которых мы обнимали,  
с которыми мы спали,
приятели, с которыми мы пили,
родственники, которые нас кормили и все покупали,
братья и сестры, которых мы так любили,
знакомые, случайные соседи этажом выше,
наши однокашники, наши учителя, — да, все вместе, —
почему я их больше не вижу,
куда они все исчезли.

приближается осень, какая по счету, приближается осень,
новая осень незнакомо шумит в листьях,
вот опять предо мною проезжают, проходят ночью,
в белом свете дня красные, неизвестные мне лица.
неужели все они мертвы, неужели это правда,
каждый, который любил меня, обнимал, так смеялся,
неужели я не услышу издали крик брата,
неужели они ушли,
а я остался.

здесь, один, между старых и новых улиц,
прохожу один, никого не встречаю больше,
мне нельзя входить, чистеньких лестниц узость
и чужие квартиры звонят над моей болью.

ну, звени, звени, новая жизнь, над моим плачем,
к новым, каким по счету, любовям привыкать, к потерям,
к незнакомым лицам, к чужому шуму и к новым платьям,
ну, звени, звени, закрывай предо мною двери.

ну, шуми надо мной, своим новым, широким флангом,
тарахти подо мной, отражай мою тень
своим камнем твердым,
светлым камнем своим маячь из мрака,
оставляя меня, оставляя меня
моим мертвым.

а ведь і у меня кроме тебя нет нікого. совсем никого. И мне правда проще стало жыть после того, как я стал забивать на твою важность в моей жызни, но при этом радоваться каждой интересной встрече. И восхичаться моментом, когда получается говорить что-то полезной для тебя, то, что ты оценишь. Ммы много раз прощались, в смысле "прощались". Кароче херьня твориться между нами. Между нами пустота, которая заполняется то огнём то льдом. На ум пришло сравнение: типа инь и янь не вместе никогда, но и не разбегаются насовсем. А вообще извини за пофос. Иди на хуй. Ты ублюдок.

я просил Тебя.я умолял.я молил.я выводил дрожащей рукой красным стержнем случайно попавшейся ручки слова.в знак.завета. -" Я готов." И выкуривал сполфильтра. И вжигал себе в плоть.Вплоть до ощущения пристутствия отсутствия ощущений.//"..и страх тавтологии гарантия благополучья.."(с)//.я вздымал к звёздам свой подбородок как волк,перстни освобождая от колец,нанизывая на сердца хомуты веры и клятвы.мой завет.

..Ты ответил,чуть помедлив,и исчезнул.
"..страх без боли,как боль без страха..".

А я..остался сидеть.на
этой никчёмной качели.твёрдо зная,что Ты слышал меня.Ты принял мой завет.и исчезнул.оставив меня в неведении./до всего лишь утра.Утро тронуло, виновато прищуриваясь,Её ресниц и избавило фальши слова,терзающие грудь и Небо : "Всё будет хорошо."

Эпилог?
Аминь.
//"Небо пьёт,а потом дерётся."(с)_Е.Боярских.//
//"Я пришла Твоё отчаянье лечить,без единственного верного ключа"(с)Е.Боярских//
//"..Оно пройдёт до половины страха,
вернётся,
треснет,
выбросит споры."(с)_Е.Боярских// - Аминь.
Аминь.
Аминь.

вещи
Не расставаться.
Стало быть, разорвать.
Поволокут по лестнице вчетвером.
"Их провожала разбитая горем,
убитая богом кровать",–
скажут потом, когда опустеет дом.

Вещи двоились, чтобы не уходить,
набок ложились, чтобы не с молотка.
Эти не жить просились – разве что пережить
светлое время суток, яркие облака.

Эти хотели выдержать до зари,
просто держаться за руки до утра,
так и качались, будто болит внутри,
так и молчали, будто бы нет нутра.

Дышали ровно, держали, держали ряд,
только друг другу – прочему не нужны.
Сколько они просили у всех подряд
клея, гвоздей, и места, и тишины.

Несколько стёкол, стулья, картина – девятый вал
и двадцатый век нежности, квартира идёт ко дну.
Это не страшно – выны рнул… всё, пропал.
Прямо сейчас думает: "Я тону".

Комнатные цветы поедает моль,
моль пожирает время плюсквамперфект,
время уходит, здесь остаётся ноль –
бантики, винтики, фантики от конфет.
Это не страшно – ноль поглощает жизнь,
жизнь – это гарь и новая тишина.
Звёзды ошиблись, спрятались, не зажглись,
хочешь, я буду звёзды, а ты луна?
Хочешь, я буду клоун, а ты пальто?
Я неизвестно кто и ты неизвестно кто,
карточка, фотофорточка, горстка воздуха, горстка из ничего.
Вовремя или поздно, вдвоём не выбраться – это на одного.

Мне захотелось спрятаться и упасть,
чтобы узнать, как падают, и уснуть,
чтобы понять, как спящие видят страсть,
сны у них неподвижны – не ускользнуть.

Как это – пропадать, не бежать, ждать,
руки по швам, наблюдай, как трещит броня.
Я остаюсь в раю, оставляя рай,
не покидай меня, покидай меня.

Я остаюсь в дыму ли, в долгу, в чаду,
Мне не сомкнуть, не отомкнуть глаза.
Не провожай меня, я и сам иду.
Не поправляй меня, я уже сказал –

и я не верю. Это не обо мне,
это чужие вещи идут на слом.
Пусть они расстаются наедине,
пусть они правду скажут, а мы соврём.

Мёртвые не прощаются наяву.
Что-то выносят с третьего этажа.
Это всё вещи, вещи – а я живу.
Фотографируй. Только не искажай.

Это же вещи, кто-то же их несёт,
они не сами движутся на убой.
Пусть их судьба разрушит или спасёт,
пусть это будут вещи, не мы с тобой.

Весточку, выручку – да всё равно пора.
Тащат меня по лестнице кувырком.
Как без тебя мне гнить посреди двора?
Всякий урод придёт за своим куском.
Каждый ко мне придёт оторвать ломоть.
– Это не страшно,– скажет пустая плоть.
Страшно другое – то, что не суждено.
Помни. Нет, помяни. Посмотри в окно.

И Это карма моя - жить без ощущения равновесия и гармонии!?
Застрелиться просто..
В его Глазах Я вижу Мир, в котором хотелось бы жить...
Как минимум до Зимы..(c)

…Здесь, в ремесле стихотворства,
как в состязаньи на дальность
бега, – бушует притворство,
так как велит натуральность
то, отчего уж не деться, –
взгляды, подобные свёрлам,
радовать правдой, что сердце
в страхе живёт перед горлом. ©
И. А. Бродский

"..Ты подумай об этом, на досуге, склонив
свои спелые кудри над
постелью, успевшей остыть, но сохранив-
шей силуэты и волос ребёнка, чьей щеки коснуться бы рад.
Но, видимо, в следующей жизни. Зане
Ты не пишешь мне больше писем. Моё чувство вины
меня доканает. Оттого не поётся мне,
хоть глаза мои каждый день и пьяны.
Ну, почти.
Ты не бросай мои письма в урну,
не корми камин ими. Прочти.
Пока я здесь до конца не уснул. Ну
зачем? Отчего? За что же?
- Все ответы столпятся с «Ты ведь..», «Ты же..».
Взрыв бомбы сомнений наш смех уничтожил.
Только этот пейзаж сам и выжил.
Где ни птице запеть, пролететь, огнездиться,
Ни, тем более, нам, втроём, задышать. За
все эти годы мне разница эта лишь снится:
Её миру расти – моему до размеров сужаться
воспоминаний, всё бросать домино, верить в чудо.. – О, сколь же
Ты не пишешь мне писем! – лишь с полсотни фото,
да Её звонкий смех, сквозь Твоё «Никогда больше..»,
прозвучавшее вмиг до гудков, но звучащее до’ сих пор. Соты
телефонной агонии в каждой поре, в воздухе, в шуме
улиц моих городов, невзначайных, случайных –
ухищренья надежды споткнуться о «счастье», или же «умер»
в списке пропавших без вести смыслов прощальных.
Как я здесь? Разве стоит ответа/не озвученный даже
Как вы там? – Это всё, правда, смысл потеряло.
Только память и ясное: нам не встретиться больше. Да и Ты б не узнала
меня уже. Так зеркала противятся краже,
за неименьем собственных, лиц, освещённых то ли
Счастьем, то ль Скорбью. И все эти строки
без смысла, ибо не будут прочитаны. Самопророки
обречены на визиты внезапные боли –
Их гостеприимство при отсутствии окон
и открытых дверях лишь интригует послов
Её. / Тебе, тоску не окаймляя краской слов,
Из прошлого плодов неистово выцеживал сок он, /
сил не имея выдавить хоть одну из
яблок глазных. Тот, кто, с зеркалом целуясь,
в итоге не сошёл с ума, тем суждено
одним из первых кануть в Лету.
А нас с Тобой не скоро привлекут к ответу –
«Последними умирали те, кто сразу сошёл с ума».
Прости, я лукавлю, метаюсь. Но что,
скажи мне остаётся здесь? Сама
Ты говорила, не вспомнишь, что будет странным
и даже немного пугающим, ежели позже
мы будем помнить друг друга. Но рано
или поздно это б взошло. Быть иначе не может.
Мы закончились (ли?), потерялись, расстались.
Так и не попрощавшись по сути, и не простив-шись.
Вот снова к горлу эти чёртовы комья подкрались,
что тогда не позволили. Ты, лишь мне приснившись
однажды, шепнула всю суть расставанья:
«Для переживших великий блеф/жизнь оставляет клочок бумаги»
..И лоскуты памяти..и невольное век содроганье.
..Что же – первый весь уж почти исписан, вторыми залатаны раны,
нашими колкими почерками завязаны нательные шрамы,
а щекам уже не изведать ласкающей сулящей засуху подсоленной влаги.
Зане это уже не из разряда земного..
И если из глаз моих карих и каплет
однажды, то только от смеха, внезапно
влетевшего в уши. Ни от чего иного.
Что спросить Тебя? О чём попросить?
Твои вопросы придумав, на них же ответить?
Что ж..двукратное да. И нет. / Прошу, умоляю, простить. /
И: поёшь ли Ты на ночь детям?
…
Рука вздрогнет вдруг и отбросит ручку.
Ей не то чтобы лгать слишком претит,
но, на длины фаланг сетуя, метит
вырвать из мозга часовой механизм, что, взбучку
устраивая каждой клетке своим монотонным набатным
Тик-ом, сулит в итоге взорвать-ся;
Хочет вращать бесконечно стрелки его обратно,
не с тем, чтоб не отпустить снова Твой локоть, но чтоб попрощаться.
//Прости, Ты не прочтёшь, но, знаю, бы не рада
была этим стихам и письмам – сощурила
б свой носик и – вот оно: и наказанье, и награда –
кусала б до тех пор, пока бы крови не почуяла.//
Прости. Пишу Тебе. Мысли строка короче.
На письмах всех разбрызган помнящий всё воск.
Как и на нашем фото..Прости..обиженный разлукой мозг
не отомстить, но оправдаться хочет.
…
Не впиши мне за страсть (да ведь Ты и не впишешь)
тратить силы, слова, мысли, деньги, сны. Только
встреча с той до боли феминной полькой –
как возврат векселей тем самым крышам,
голубям своим прошипевшим двукратное «кыш».
Своё прошлое видеть у горизонта, расставив
там, вдалеке, зеркала под нужным углом, лишь
попытка вину искупить, крылья в брюки заправив.
Да и скоро ль дойду? И дойду ли?
И найду ли Тебя там? Прости это всё мне.
Всю оставшуюся жизнь стопам на ходулях
по лестнице, приставленной к настенному зеркалу – не то вме-
сто картины, не то взамен окна.
И рассчитывать лишь на подачки сна.
Вроде Твоих голоса, взгляда, касаний,
беззвучного шёпота, сбывшихся наконец прощаний.
Представлять, насколько Она подросла.
Вспоминать родимое пятно на темени.
Осмеливаться менять глаголы прошедшего времени
на существительные множественного числа.
Прогоняя заир, прогонять по падежам
Воспоминанья. Впадать в схоластику.
Лелеять боль, вручая власть ножам
стирать с ладоней надписи, за неименьем ластика.
Просыпаться непременно позже,
Опасаясь инфаркта: проекций в явь сна – спящего лица овала
Твоего. Позволять будить себя, в себе. Дивясь чувствительности кожи
преданной: до сих пор появляются родинки там, где Ты целовала.
Вывернуть её наизнанку. Начать жизнь заново.
Разгадать все желания и лишиться кома
бы. Сплошное «бы». Не выходит. Неустанно во
мне не сдаёт позиций прошлой памяти кома.
Не вынуть из мозга эти стальные свёрла.
Бетоном и медью залито горло.
Имя, написанное на запотевшем зеркале, дождями стёрлось.
А от запаха гари ноздри спёрло.
Боюсь, что – фантомного запаха гари.
Наважденье, заир, одержимость. –
Всё только сон, в коем будто в пожаре
нетронутый пламенем снимок, отрицающий лживость
всех этих строк. Моё средце
стучит в такт нотам четырёхсот сорока Hhz-ев,
на том конце связи ли, жизни ли, света ли.
Нежностью пальцев моих не быть вам согретыми.
И Времени брезговать моими советами.
…
Я, правда, молю о прощении.
Ты могла бы остаться – теперь-то ведь, знаешь,
мы в этом уверены. – Не течения
против, но на ином берегу вовсе Ты мне киваешь.
Мы не клялись любить друг друга вечно.
Но зарекались предавать забвенью
Будущее наше. И каплями той речки быстротечной
окропили чела друг друга отраженьям.
Я не обманывал Тебя. Я сам ведь верил.
И как Тебя тогда я отпустить позволить смог.
Когда Ты за собой захлопнула не дома – храма двери,
я обличил суть Времени – меня навек покинул мой прокажённый Бог.
Да, я любил Тебя. Неистово, ввека и безусловно.
Да, мы могли обзавестись бессмертьем,
в том смысле, что сомнений черти
остались б с носом. И через четыре года ровно б
поженились, раз так случилось Осенью той самой
настоящей нам неприкаянным вести беседы с тенью
своих иллюзий/страхов. Была б Ты молода и самой лучшей мамой.
Я был бы рядом. – не окажись, как думалось, мы просто наважденьем.
Фальшивкою, игрой, театром.
Прости, за то, что не убедил Тебя в существованьи «завтра».
Его реальности и свете.
Как объяснить теперь всё этим..?
Богов не смея упрекать, вину испил до дна я.
В Твоих глазах во сне укор и нежность..Боже, хватит!
Писать Тебе, искать Тебя не перестану я, родная.
Пускай забвенье слуг своих безудержно истратит
всех – зря это. / Ты ей, молю, не говори
о нас, о мне же – тут решай сама.
Прости меня. Искомкай меня и сотри.
Прости за всё. За то, что не сойти с ума
уже, по крайней мере, точно, вместе.
Моей несостоявшейся Невесте,
Тебе, все жизни верен буду. Боже…
Прости меня..Уже не год, а будто век как прожит.
Ты не знаешь, я вроде бы уже свыкся.
Только смех Её слышу, за зеркалом, всюду.
Но прощенье неведомо Водам Стикса –
как бы Ты не хотела, я вас не забуду. "

// за эпиграфом следует текст сразу с третьей страницы. (как обещал/как просила).

Леди Чилтерн. Не подходи ко мне. Не трогай меня. Ты вымарал меня в
грязи. Все эти годы ты носил маску. Лживую, раскрашенную маску! Ты продался
за деньги. Вором, вором быть и то лучше! Ты продал себя тому, кто дал
больше. Тебя купили с аукциона. Ты лгал всему миру. А мне ты не хочешь
солгать!..
Сэр Роберт Чилтерн (бросаясь к ней). Гертруда! Гертруда!
Леди Чилтерн (отстраняет его вытянутыми вперед руками). Не говори... не
говори ничего. Я не могу слышать твой голос... он пробуждает во мне
воспоминания... страшные воспоминания... обо всем, за что я тебя любила... о
всех словах, которые ты мне говорил... и за которые я тебя полюбила. Я не
хочу об этом помнить, теперь все это... мерзко мне. А как я тебя любила! Я
молилась на тебя! Ты был для меня что-то высшее, вне повседневной жизни, -
чистое, благородное, честное, без единого пятнышка. Я верила: мир стал лучше
оттого, что ты живешь в нем, добродетель не пустое слово, потому что ты есть
на свете. А теперь... Подумать только, кого я избрала своим идеалом! Идеалом
всей моей жизни!
Сэр Роберт Чилтерн. Вот это и есть твоя ошибка. Твое заблуждение! Как у
всех женщин. Почему вы, женщины, не можете любить нас такими, как мы есть,
со всеми нашими недостатками? Зачем вы ставите нас на пьедестал? У нас у
всех ноги из глины, как у женщин, так и у мужчин; но мужчина любит женщину,
зная все ее слабости, все ее причуды и несовершенства, - и, может быть, за
них-то он ее больше всего и любит. И это правильно. Потому что не тот
нуждается в любви, кто силен, а тот, кто слаб. Вот когда мы раним себя или
другие нас ранят, тогда должна прийти любовь и исцелить наши раны. А иначе
зачем любовь? Истинная любовь прощает все преступления, кроме преступления
против любви. Она освящает всякую жизнь, кроме жизни без любви. Такова
любовь мужчины. Она шире, добрее, человечнее, чем любовь женщины. Вы
думаете, что делаете из нас идеал. А вы только творите себе ложные кумиры.
Ты из меня сотворила себе ложный кумир. А у меня недостало мужества сойти
вниз, показать тебе мои раны, признаться в своих слабостях. Я боялся
потерять твою любовь - и недаром, - потому что вот же я ее потерял! А чем
все это кончилось? Вчера ты разбила мне жизнь. Да, разбила! То, чего
требовала эта женщина, ничто по сравнению с тем, что она предлагала. Она
предлагала мне безопасность, спокойствие, жизнь без страха. Грех моей
юности, который я считал похороненным, вдруг встал передо мной - страшный,
омерзительный - и схватил меня за горло. Я мог убить его, загнать обратно в
могилу, изгладить самую память о нем, сжечь единственное свидетельство
против меня. Ты мне помешала. Ты, ты, никто другой как ты, ты это знаешь. И
теперь у меня нет ничего впереди - только публичный позор, гибель всех
надежд,, стыд, смех толпы: одинокая жизнь где-нибудь в глухом углу, с
клеймом позора, и, может быть, такая же одинокая смерть, средь общего
презрения. Нет уж, пусть лучше женщины не делают из нас идеала! Пусть не
воздвигают нам алтарей и не преклоняют перед ними колени! А не то они
погубят еще много человеческих жизней - так же как ты, которую я так
страстно любил, погубила мою жизнь! (Уходит.)

Леди Чилтерн бросается за ним, но дверь захлопывается. Бледная, растерянная,
без сил, она стоит, качаясь, как стебель в воде. Ее простертые руки
трепещут, как цветы на ветру. Потом она опускается на пол перед диваном и
прячет лицо в подушки. Ее рыдания звучат жалобно и беспомощно, как плач
ребенка.

Занавес
\\vS//
....
Сэр Роберт Чилтерн. Ну, а если я скажу тебе...
Леди Чилтерн. Что?
Сэр Роберт Чилтерн. Что я вынужден так поступить. Что это необходимо.
Леди Чилтерн. Не может быть необходимым то, что бесчестно. А если оно
необходимо, так что же я любила в тебе! Но это не так, Роберт, скажи, что
это не так! Зачем тебе это делать? Что это тебе даст? Деньги? Но нам не
нужны деньги. Да еще такие! Деньги из нечистого источника пятнают человека.
Власть? Но власть сама по себе ничто. Только власть делать добро дает
удовлетворение. Так зачем же? Роберт, скажи, зачем ты хочешь совершить эту
низость?
Сэр Роберт Чилтерн. Гертруда, ты не имеешь права так говорить. Я уже
объяснил тебе, что это просто разумный компромисс. Не больше.
Леди Чилтерн. Роберт, все это хорошо для других, для тех, кто в жизни
ищет только корысти. Но не для тебя, Роберт, не для тебя! Ты не то что
другие. Ты всегда стоял особняком. Грязь жизни до тебя не досягала. Для
всех, как и для меня, ты был идеалом чести и благородства. Так останься же
этим идеалом! Не отказывайся от этого высокого наследия, не разрушай эту
башню из слоновой кости. Роберт, мужчина может любить женщину, даже если она
ниже его, даже если она запятнана, опозорена, бесчестна. Но для нас, женщин,
любовь - это преклонение; и если нет преклонения, нет и любви. Ах, не убивай
мою любовь к тебе, не убивай!
Сэр Роберт Чилтерн. Гертруда!
Леди Чилтерн. Я знаю, есть люди с отвратительными тайнами в прошлом -
бывает, что человек когда-то совершил бесчестный поступок, а потом за это
надо платить другим бесчестным поступком - о! не говори мне, что и ты такой!
Роберт, есть в твоей жизни какой-нибудь тайный позор или бесчестие? Скажи,
скажи мне сейчас же! Потому что тогда...
Сэр Роберт Чилтерн. Что тогда?
Леди Чилтерн (очень медленно). Тогда мы должны расстаться.
Сэр Роберт Чилтерн. Расстаться?..
Леди Чилтерн. Да. Совсем и навсегда. Так будет лучше для нас обоих.
(с)О.Уальд

С ним ужасно легко хохочется, говорится, пьется, дразнится; в нем мужчина не обретен еще; она смотрит ему в ресницы – почти тигрица, обнимающая детеныша.
Он красивый, смешной, глаза у него фисташковые; замолкает всегда внезапно, всегда лирически; его хочется так, что даже слегка подташнивает; в пальцах колкое электричество.
Он немножко нездешний; взор у него сапфировый, как у Уайльда в той сказке; высокопарна речь его; его тянет снимать на пленку, фотографировать – ну, бессмертить, увековечивать.
Он ничейный и всехний – эти зубами лязгают, те на шее висят, не сдерживая рыдания. Она жжет в себе эту детскую, эту блядскую жажду полного обладания, и ревнует – безосновательно, но отчаянно. Даже больше, осознавая свое бесправие. Они вместе идут; окраина; одичание; тишина, жаркий летний полдень, ворчанье гравия.
Ей бы только идти с ним, слушать, как он грассирует, наблюдать за ним, «вот я спрячусь – ты не найдешь меня»; она старше его и тоже почти красивая. Только безнадежная.
Она что-то ему читает, чуть-чуть манерничая; солнце мажет сгущенкой бликов два их овала. Она всхлипывает – прости, что-то перенервничала. Перестиховала.
Я ждала тебя, говорит, я знала же, как ты выглядишь, как смеешься, как прядь отбрасываешь со лба; у меня до тебя все что ни любовь – то выкидыш, я уж думала – все, не выношу, несудьба. Зачинаю – а через месяц проснусь и вою – изнутри хлещет будто черный горячий йод да смола. А вот тут, гляди, - родилось живое. Щурится. Улыбается. Узнает.
Он кивает; ему и грустно, и изнуряюще; трется носом в ее плечо, обнимает, ластится. Он не любит ее, наверное, с января еще – но томим виноватой нежностью старшеклассника.
Она скоро исчезнет; оба сошлись на данности тупика; «я тебе случайная и чужая». Он проводит ее, поможет ей чемодан нести; она стиснет его в объятиях, уезжая.
И какая-то проводница или уборщица, посмотрев, как она застыла женою Лота – остановится, тихо хмыкнет, устало сморщится – и до вечера будет маяться отчего-то.