Это было, видимо, удушье. Я внезапно проснулся. Резко поднял грудь с постели, и так, полусидя, жадно-жадно глубоко вздохнул. Я глотал воздух с бешеной скоростью. Через несколько секунд только, я заметил, что вокруг сплошная тьма. Настоящий мрак. Я такого никогда раньше не видел, кажется. Я окунался постепенно, дико озираясь вокруг, в немеющий ужас. Я встал. Попытался сделать шаг. Но такой плотной тьмой обступило меня пространство, что было до дрожи страшно даже пробовать идти. Я всё ещё, теперь уже и из страха, недоумения, тревоги, хватал иссохшими губами кислород. Давило в висках. Ярый стук. Такой отчётливый и ясный. В висках и ушах, то есть ушные раковины пульсировали так, казалось, будто барабанные перепонки стали таковыми буквально – это не были звуки извне. Меня охватила паника. Я испугался и её. И попытался сделать медленный глубокий вздох, выдох, успокоиться. И вот тут, как раз-таки, уже услышал голос. Неизвестно откуда даже: невозможно было определить сторону, в которой находился его источник. Будто в центре огромной акустической стереосистемы, состоящей из тысяч динамиков. Я ошарашенно начал вслушиваться, ибо то ли громкость была невелика, то ли какие-то неуловимые помехи, или же я уже слишком терялся, из-за всей этой ситуации. Я улавливал: «Если ты почувствовал запах гари. . . это ведь необязательно значит, что пламя ещё не погашено?..». Голос был мужским и мне незнакомым. Он не был механического происхождения или подверженным обработке – он был живым, нисколько не беспристрастным, он был настоящим и с приятным тембром. Затем: «Но разве ты не ринешься за ведром, не наберёшь в него воды и не помчишься в сторону пожара?..». – К концу фразы прозвучали такие отчётливые нотки чего-то подобного на смесь иронии, насмешливого незлого едва ли презрения, и сарказма. Хотя, скорее, некое искреннее участие было в голосе, понимание и ирония. Да. Меня обескуражило всё это. Я ничего не мог понять. Из-за тревоги, понемногу отходящей, правда, я не улавливал смысла. Какая-то банальная нелепица. Потом, несколько секунд, была, не скажу, тишина, но просто голос умолк, да и звуков вроде не было никаких. Однако было ощущение, что в уши всё ещё влетает что-то, почти осязаемое, так же, как ложился в них тот голос. Дрожь физическая унялась, но паниковать начинало моё сознание. Казалось, отрываюсь от действительности, немножко так, постепенно, будто отрываясь ступнями от пола. Но появление голоса, через всего несколько секунд после исчезновения, несколько отрезвило меня, я перенялся с ноги на ногу, и убедился: я стою, босиком на поверхности холодной, влажной немного от пота ступней, твёрдой, похожей на керамическую плитку. Жадно и с некоторой опаской одновременно вслушиваюсь в голос: «Я не прощаю тебя...» – несколько ожесточённо и с огромной тяжёлой, казалось, паузой после. Затем: «. . . Лишь потому. . . что. . . мне. . . не за что тебя прощать. . . » – множество оттенков этой и последующих фраз врезалось мне в память, но описать их невозможно. Меня ухватывал этот монолог. Я теперь без страха ловил эти звуки, этот чуть сменившийся тембр – я даже вдруг было подумал, что голос уже другой, но нет – этот же, определённо. Просто, казалось, он был так богат и глубок, что менял интонации и слегка тембр в совершенстве. – «Ты сможешь уйти, обретя покой, лишь если ты. . . простишь. . . себя самого. . . ». Я слушал дальше. Голос снова начался, как-то странно то увеличиваясь в темпе, то замедляясь. Я слушал, ещё не зная, что это уже диалог – совершенно иной голос, полный отчаянья и боли, настолько отличный от звучащего до этого, ироничного и в то же время участливого, ответил позже первому. А пока я слушал: «–И ведь не важно, кто решает...Не важно в чьих руках была твоя жизнь. . . В твоих. . . или. . . НЕ в твоих. Ведь всё для главного. . . В итоге.» – «Ни черта!!?» –«И ни ангелов. . . кругом. . . Прощай.». И тут я внезапно, за несколько секунд до конца фразы, увидел(!), будто открыл глаза наконец, свои губы, движущиеся так, будто это они говорят последнее слово. Я не знаю, что на меня так внезапно нашло, не могу вспомнить, но, кажется, я в секунду понял о чем речь, будто один из голосов был моим собственным, я почувствовал что-то всеобъемлющее всего меня, я будто другим стал или собой самим, наоборот же: «– ...Прощай.» – и я тут же, мгновенно, со всего размаху, полный неосознаваемой даже ненависти и досады, ударил себя, того, напротив, который так же иронично улыбался – послышались сразу же странные неясные звуки, показавшиеся мне похожими на бормотание бегущего горного ручья или негромкое лепетание тысяч маленьких колокольчиков, приглушённо так, и боль в руке, ужасная боль. И уже снова этот мрак. А я даже не успел явно осознать, обратить внимание, и оглядеться за те секунды, доли мгновения, в которые я всё же видел, ясно, резко, чётко. Я слышал эти звуки, окунаясь во тьму, и падая на пол. Затем, я снова, видимо, уснул. Дальше ничего не помню. Через несколько часов меня нашли, валяющимся в утробной позе на керамическом полу ванной комнаты, усыпанном множеством осколков висевшего ранее на стене на уровне метра широкого зеркала, осколков, испачканных кое-где буроватой жидкостью, где-то отражением моего нагого тела, где-то уснувшей и нежной пылью.
XI-XII.2010