В Евангелиях от Матфея, Марка и Луки неоднократно упоминаются случаи, когда Иисус Христос "изгонял бесов" или "нечистых духов". Такие деяния различаются от исцеления недугов или увечий, подразумевая тем самым, что современники Иисуса верили в сатану и его способность вселять в человека бесов, независимо от болезней.
Понятие "изгнание нечистой силы" — "экзорцизм" восходит к греческому слову exousia, что означает приводить к присяге и брать под начало, взывая к высшей силе о закреплении согласия. "Изгонять нечистую силу" — означает, таким образом, "заклинать" (от латинского слова adjuro) духов уйти именем Бога. Иисус же не был экзорцис-том — заклинателем бесов именем Бога, — поскольку Ему не нужны были никакие высшие силы, кроме Себя самого.

Первый случай изгнания бесов произошел вскоре после того, как Он принял крещение от Иоанна Крестителя. После крещения Иисус немедленно удалился в пустыню, где и провел 40 дней и где был искушаем сатаною. По возвращении Иисус начал искать себе учеников и пришел в Капернаум и учил. Как Марк (1:23 — 27), так и Лука (4:33 — 36) рассказывают следующую историю:
"В синагоге их был человек, одержимый духом нечистым, и вскричал: оставь, что Тебе до нас, Иисус Назарянин? Ты пришел погубить нас! Знаю Тебя, кто Ты, Святый Божий. Но Иисус запретил ему, говоря: замолчи и выйди из него. Тогда дух нечистый, сотрясши его и вскричав громким голосом, вышел из него. И все ужаснулись, так что друг друга спрашивали: что это? что за новое учение, что Он и духам нечистым повелевает со властью, и они повинуются Ему?" (Мк. 1:23-27).

Нечистый дух простирается перед Иисусом
Нечистый дух простирается перед Иисусом,
как это описано в Евангелии от Марка (Мк. 3:11)
И одержимость человека нечистым духом бесовским, и изгнание того соответствуют традиционной модели.

Во-первых, нечистый дух знает Христа. Во-вторых, выход этого духа причиняет одержимому сильные страдания и сопровождается голосами и криками. В-третьих, нечистый обязан уступить в конце концов высшей власти и силе Иисуса. То, как просто Иисус расправляется с бесами, значительно отличается от практики остальных праведников его времени.

Для изгнания духов большинство заклинателей той поры использовали ритуал, заговоры, знаки и магические изображения. Профессор Мерилл Ф.Унгер из Далласской теологической семинарии писал в своей работе " Библейская демонология" о том, что метод Иисуса Христа потому отличается от всех других подходов, что в нем "нет ни магических приемов, ни ритуальной тарабарщины, — ничего, кроме Его собственного живого слова, исполненного безграничной властию и силою. Он говорит, и бесы повинуются ему как Владыке мира иного".

Марк и Лука описывают, как вскоре после случая в Капернауме Иисус исцелял страдавших различными болезнями и изгонял многих бесов (Мк. 1:32 - 34; Лк. 4:38-41).

Dm Ddim
Над моей планетой, где я тараканом живу,
> Dm F C
Дуют мудрые ветры, слова облаками плывут.
> Gm C Dm
А над ними - золотым да с кровью пятном
> A B
На вершине блестит и лоснится ОНО -

Это жирное слово в ярких одеждах жреца,
В ожидании жертвы тело колышется.
Свет стекает на мысли усталые
Золотой кислотой - пшик, и не стало их...

> Dm F G B
Люли-люли-люли-люли-любовь,
> F C Gm A
Полюбуйся на своих рабов.
> Dm F C Dm
Мы себя обманули тобой
> G B
И скулим миллиардами ртов:
> Dm
"Люли-люли-любовь!"

И пошло застолье - звон тяжелый в ушах,
И новый хозяин с твоею душою пьет на брудершафт.
А душа, захмелев, мечтает забыться вечным сном,
И, склонившись над нею хищною птицей, шепчет он:

"Бей, зомби, бей в барабаны! За мной,
Как у Христа за пазухой, как в нирване, безопасно."
Умиленное обнимет тебя человечество -
Теперь-то ты знаешь, зачем ты живешь...

Ой, люли-люли-люли-люли-любовь,
Полюбуйся на своих рабов.
Мы себя обманули тобой
И скулим миллиардами ртов:
"Люли-люли-любовь!"

> Dm
Это слово больное затерто до дыр,
> Ddim
Этим словом давно провонял весь мир -
> Dm
Волосателький апостол, бородатенький бог:
> Ddim
"Люли-люли-любовь!"

Сахарная пудра на куче дерьма,
Боевая камасутра для могучих масс -
Лютая молитва о стену лбом:
"Люли-люли-любовь!"

Ой, люли-люли-люли-люли-любовь,
Полюбуйся на своих рабов.
Мы себя обманули тобой
И скулим миллиардами ртов:
"Люли-люли-любовь!"

Зачем нужна исповедь? Этот вопрос практически в 100 % случаев встает перед человеком, который пытается жить церковной жизнью. Задаются им и те, кто смотрит на Церковь извне, часто недоумевая, чем отличается исповедь от, скажем, разговора по душам с другом или от сеанса у психотерапевта. А действительно, чем отличается? И зачем христианину так непременно нужна исповедь?

Об этих и многих других вопросах Павел Букуров беседует в стенах храма преподобных Зосимы и Савватия Соловецких в Гольянове со священником Алексием ТИМАКОВЫМ.

Отец Алексий, первый вопрос, который естественным образом возникает у человека общества потребления: зачем мне исповедываться, что это даст?

Приходя на исповедь, мы приступаем к одному из основополагающих таинств. В Церкви все совершается незримым действием Божиим. Давайте внимательно вслушаемся в молитву, предваряющую нашу исповедь. "Се (вот - П.Б.), чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое". То есть ты, человек, стоишь один на один - с Богом! Точно так же будет, когда умрешь. И в этом смысле таинство покаяния есть опыт умирания...

Будучи еще жив, я, если жестко сказать, как бы репетирую свое предстояние перед Богом. В этот момент не может быть никакого обмана. Что я скажу Ему - Тому, Кто знает все до самой моей глубины? И здесь я открываю собственную глубину по своей воле. Ту глубину, где, в общем-то, очень страшно. Где нет желанной чистоты, где иной раз одна только грязь и смрад. И я это выкладываю перед Богом для того, чтобы Он меня очистил.

Часто, когда ко мне люди приходят в первый раз, я им даже анекдот рассказываю про Чапаева. Анекдот этот - своего рода притча. О том, как Чапаев пошел с Петькой в баню мыться. "Петька, потри мне спину". Петька отчаянно трет. Последовательно смывая слои грязи, приговаривает: вот, мол, очередной слой грязи сошел. В конечном итоге Петька радостно кричит: "А вот и майка, которую в прошлом в году потеряли, нашлась!". Действительно, когда мы приходим на таинство покаяния, мы, такие вот немытые, приходим в баню. И начинаем отмываться, но, в отличие от Петьки с Чапаевым, не с маечки, а с дубленки. И до майки, я не знаю, всегда ли мы успеваем домыться-докопаться...

Для исповеди важна наша решимость - прийти и встать перед Богом, и открыться Ему: "Господи, помоги!". Здесь совершается таинственное действие Божие. Бог встречает меня во всей моей негожести. И исцеляет меня от моей скверны, которую я выношу перед Ним своим добрым волеизъявлением. Если не будет моей искренности, то не будет покаяния. Становясь на путь покаяния, очень важно помнить, что нет такого греха, который Господь не сможет простить. Отчаяние в исправлении - это хитрый бес, парализующий мою духовную активность, неверие в силу Божию и веру в возможность моего обновления, даже несмотря на то, что я продолжаю грешить.

Исповедь - то, что накипело, в ней человек душу свою изливает. Означает ли это, что исповедь - чисто спонтанный акт? Что к ней нельзя готовиться, иначе она потеряет свою непосредственность, станет искусственной, формальной?

Безусловно, нужно готовиться, как иначе? Если, подходя к священнику, приближаясь к Кресту и Евангелию, я не проживу тот участок жизни, за который исповедуюсь, я наверняка буду очень поверхностен. А когда я специально готовлюсь и серьезно вдумываюсь в свою жизнь, то, наверное, смогу раскрыть и показать все потаенные уголки своей души.

Не бывает греха вообще... Грех всегда предельно конкретен. К сожалению, иногда ко мне приходят и докладывают: "Грешна, батюшка, во всем!". Чаще всего это ложное смирение, попытка создать впечатление раскаянности, но, при этом, не раскрыть конкретно своей неправды.

Мы ведь обычно относимся к себе крайне снисходительно: "Что я - святой, что ли?". Фразу эту мы произносим, как бы говоря: "Что я - сумасшедший, что ли?". Православный же путь есть практика духовного трезвения, при которой правилом жизни полагается не среднестатистическая хорошесть, а святость. Мы забываем, что созданы по образу Божию (образ по-гречески - икона), что несем в себе икону Христову, врученную нам Самим Богом. А икона, если ее долго не реставрировать, темнеет, превращается в "черную доску" (по выражению Солоухина). За драгоценный дар мы несем огромную ответственность. За каждое пятно, которым мы затемнили этот образ. Как раз неподготовленность, поверхностность, аморфность, неискренность приводят к искусственности в покаянии. Только вдумчивое, трепетное отношение к святости, которая дарована человеку, только трезвое опознание греха, своей неправды, возвращает нас на дорогу, ведущую к Всевышнему. Нам необходимо постоянно возвращаться и возвращаться к исповеди. Таким образом, вся наша жизнь становится покаянием. И в этом смысле православное покаяние - это путь, по которому мы бредем, спотыкаемся, падаем, встаем, отряхиваемся и вновь идем в Царствие Небесное.

Существует еще одна, на мой взгляд, крайность, когда впервые кающийся начинает скрупулезно конспектировать книжки наподобие "В помощь кающемуся" свят. Игнатия Брянчанинова. Проблема здесь не в том, что у него нет большинства этих грехов, а в том, что он не способен все там перечисленное воспринимать как грех. Это, я думаю, своеобразная попытка после детского сада, минуя школу и университет, защитить диссертацию. Такая исповедь излишне формализована. Это не значит, что такими книжками нельзя пользоваться. В них как раз собрано то, что Церковь относит ко греху, что она считает грехом. Безусловно, почти все, что там написано, нам свойственно, но вопрос в том, отношусь ли я к этому, как к греху, стыдно ли мне за это, и готов ли я этому объявить войну, находясь на данной духовной ступени. Мы, безусловно, плохо видим свои грехи и потому молимся: "Господи, даруй ми зрети моя прегрешения". И от покаяния к покаянию, если мы вдумчиво и искренне вглядываемся в себя, постепенно, иногда очень медленно, спадает пелена с наших духовных очей, обнажаются духовные немощи.

У покаянного пересмотра жизненного пути, у переоценки своих деяний должны быть четкие критерии. Тут хорошо бы опереться на опыт предшественников, чтобы не повторять все классические ошибки подряд. Не могли бы Вы назвать христианские книги, которые способны помочь собирающемуся на исповедь?

Было бы хорошо, если бы человек, переступивший порог храма, ощутил себя находящимся в Церкви, не здании церковном, а в новом духовном мире. Водворяясь в Церкви, мы получаем в дар то, что неописуемо, не поддается словесным формулировкам - радость церковную. Выразить ее практически невозможно. Высокий опыт ее встречается у апостола Павла: "Знаю человека во Христе, который... был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать" (2 Кор. 12,2-4). Вот ощущение, как он смог его передать.

Эта радость нас посещает в Церкви. Но для того, чтобы туда войти, мы пользуемся и нашим разумом, он во многом помогает. Особенно если учесть, что сейчас существует некий разрыв в поколениях, и в Церковь приходят люди, не воспринявшие с молоком матери православную традицию. И то, что раньше входило через сердце, сейчас пытаются вместить с помощью головы.

Поэтому я предложил бы литературу, которая дает возможность понять, что происходит в Церкви. Вероятно, для начала лучше всего было бы читать книги Митрополита Сурожского Антония. Брошюры "Духовное путешествие. Размышления перед Великим постом", "Ступени"; его книги, такие, как "Беседы о вере и Церкви", "Пути христианской жизни", "О встрече" вводят нас в пространство Евангелия, где мы становимся по-настоящему церковными людьми. А такие работы, как "О молитве", "Учитесь молиться", "Может ли еще молиться современный человек?" ставят нас, начинающих христиан, перед самой трудной проблемой православной жизни - молитвенным деланием. Почему именно его книги? Потому что это и доступно, и ясно, и глубоко. Его работы не беллетристика, не профанация, а серьезная литература на современном языке. Это не значит, будто ничего другого нет, но я бы рекомендовал начинать именно с Владыки Антония. Не стоит забывать, что духовный путь надежнее всего проходить под руководством священника, поскольку на этом пути встречается много подводных камней и течений.

Священники, обычно, несмотря на свою занятость, люди очень доступные и приветствуют, когда к ним обращаются с вопросами. (Также очень полезной будет книга протоиерея Владимира Воробьева "Покаяния. Исповедь. Духовное руководство". - Ред.)

Моя знакомая рассказывала об одном случае. К ней, стоявшей в очереди на исповедь, приблизилась интеллигентная дама. И между ними состоялся короткий диалог. - "Что здесь происходит?" - "Исповедь". - "А здесь можно попросить здоровья?" - "Здесь можно попросить прощения". Услышав эти слова, дама вежливо откланялась и направилась в сторону выхода. Отец Алексий, Вы - священник и врач. Служение священника и профессия медика направлены на исцеление. Души и тела - соответственно. Покаяние ведь не только очищение от греховной скверны, но также исцеление от духовных болезней?

Верно. Согласно православному учению, грех - это болезнь. Входя в человека, он извращает его духовную природу. Не опознав греха, мы не поставим диагноза, а не поняв природу болезни, даже не сможем начать лечиться. Без покаяния мы уподобляемся неразумному больному, которому врач ставит диагноз аппендицита и предлагает операцию, а больной утверждает, что у него насморк и все само пройдет. Врач и пациент должны стать сотрудниками в борьбе с болезнью. Точно так же исповедник и исповедуемый должны стать союзниками в борьбе с грехом. И очень важно, что в православной практике помощником в покаянии является священник, с которым исповедующийся стоит с глазу на глаз. У этого священника обычно есть некоторый опыт. Он всегда способен, так или иначе, отреагировать на те излияния, с которыми человек пришел на покаяние. Реакция может быть нелицеприятной, как всякий непосредственный живой отклик.

В Православии исповедь - всегда подвиг очной встречи. Как раз то, что отнимает в католичестве перегородка исповедальни. Однако именно подвиг способствует сжиганию греха. Не надо таинство покаяния путать с партсобранием, где, хочет того человек или не хочет, его выставляют на потеху толпе, требуя прилюдного самоосуждения за то, что он "докатился до жизни такой". Православное покаяние не только таинственное действие исцеляющей Божией благодати, но и тайна кающегося и исповедника. И раскрытие этой тайны есть тяжкий грех и профанация таинства, что принципиально недопустимо.

Скорее покаяние можно сравнить с грядкой, на которой выпалывают сорняки. Если их не полоть, то сорняки все заглушают, если же полоть, то они все равно вылезают. Успех дела именно в регулярной работе: исповедь должна быть регулярной. Ибо "лес боится не того, кто помногу возит, а того, кто часто ездит", как гласит русская пословица. В том-то и есть духовное трезвение, что чем человек праведнее, тем лучше грехи свои видит.

У святителя Игнатия Брянчанинова встречается необычайная мысль: "Ужасная жестокость к себе - отвержение покаяния! Ужасная холодность, нелюбовь к себе - небрежение о покаянии. Жестокий к себе не может не быть жестоким к ближним. Умилосердившийся к себе принятием покаяния, вместе делается милостивым и к ближним". Получается: исповедь не только примиряет с Богом и с самим собой (с голосом совести), но примиряет и с другими людьми?

Я уже говорил о том, что человек создан по образу Божию и что образ по-гречески - икона. Т. е. все мы, по сути своей, являемся иконой Христовой. Это не наша заслуга, это дар Божий, вручаемый нам на хранение Самим Богом. Но на Страшном Суде мы дадим отчет об умножении этого дара. И на простой вопрос "Где та драгоценность, которую Я тебе, человече, вручил на хранение?" - мы вряд ли сможем дать вразумительный ответ, если не приучили себя к систематической реставрации (к покаянию), к регулярному поиску того подлинного лика, того источника, который нас делает едиными с Творцом. Где-то в своих глубинах мы интуитивно чувствуем эту свою подлинность (ведь образ Божий в человеке неуничтожим). Но мы умудряемся это перевернуть к отвержению покаяния: "Что я - хуже других, что ли?". Тогда как началом покаяния является трезвое понимание, что, по крайней мере, я не лучше других. Здесь не может быть количественного сравнения моих достоинств и недостатков с достоинствами и недостатками другого.

Критерием покаяния является та мера, или, точнее, та безмерность даров, которыми Господь осыпал меня, и которые я обратил в прах. То, как поступил другой со своими дарами - это, прежде всего, его дело, т. е. это тайна его исповеди, и это дело Божьего суда, а не моего осуждения. И здесь очень может нам помочь опыт нашей любви или хотя бы влюбленности.

Ведь полюбить человека означает так взглянуть на него, так проникнуть вглубь, что прозреть его подлинную духовную сущность, которая и является образом Божиим, иконой. Как опытный реставратор, которому принесли древнюю потемневшую доску, способен, проникнув сквозь записанные, потемневшие слои, воскликнуть: "О, какая красота!". Так и нам Господь открывает способность проникать сквозь видимое, но наносное, т. е. ничего не значащее, в подлинное, глубинное в другом человеке. Сколько раз мы недоумевали, глядя на влюбленного: "Что он в ней нашел?" Сколь часто другие удивлялись, глядя на поразившего нас человека. Но ведь настоящим, истинным, является увиденный одним - хотя бы и сокрытый от других - образ Божий, а не это недоумение, неспособность прозреть вглубь. Важно понять, как говорит владыка Антоний в книге "Таинство любви", на что я обращаю внимание, когда смотрю на икону: на повреждения иконы или на дивный лик.

Опыт любви связан с явлением Бога, Который есть Любовь (1 Ин. 4,8). А разлюбить означает променять дар глубинного проникновения в суть другого человека на мелочный подсчет количественных характеристик его полезных и вредных качеств. Путь покаяния нас трезвит. Он заставляет нас требовательно относиться к себе и сочувственно к ближнему именно потому, что я ничуть не лучше другого, что оба мы имеем одно и то же человеческое достоинство, что оба мы созданы по образу Божию.

"Узнай себя!" - вот сверхзадача, которую человек ставит перед собой уже не одну тысячу лет. Задача очень сложная. Как, например, быть, если и чувствуешь, что надо исповедаться, и в то же время не знаешь, что сказать на исповеди?

Такое чувство, наверное, возможно лишь в начале церковного пути, когда мы по отношению к самому себе исходим из неверной предпосылки, что я не хуже другого, когда я слишком снисходителен к себе. Мы интуитивно ощущаем свою богообразность и вместе с тем чувствуем, что не все ладно в датском королевстве, т. е. в нашей душе. Мы начинаем ощущать, что своей жизнью, поступками, чувствами, словами вносим разлад в тот уклад, который Богом заложен в нас. Вместе с тем мы не опознаем четко причины этой дисгармонии, потому что не видим ничего из ряда вон выходящего, что бы мы ни натворили, ибо, как нам кажется, так поступают все. Но личный грех приводит к личному, или локальному, расшатыванию устоев бытия, а целокупный грех всех людей - к дисгармонии всего мира, а ее мы тоже очень хорошо ощущаем.

Поэтому, когда приходишь на исповедь, очень важно конкретно видеть свою неправду. Грех конкретен, и покаяние должно быть таким же. Вне зависимости от того, поступают так все или нет, важно, что я не имею права так поступать, я искренно опознал в себе эту неправду, и я должен с ней расстаться. Пусть для начала это будут два-три конкретных, но моих греха. В дальнейшем Господь откроет мне духовное зрение, и я увижу больше. Чем праведнее человек, тем больше грехов он увидит в себе, тем от большего груза грехов он может избавиться через покаяние.

На исповеди приходится сознаваться в поступках, которые чести не делают. Трудно преодолеть чувство стыда...

Камнем преткновения является смущение, с которым я прихожу на исповедь, особенно на первую. Смущение вызвано не только стыдом, но еще - недоверием к священнику. Важно помнить, что я исповедуюсь Богу, а не священнику, который является "только свидетелем", а если повезет, - помощником.

Нужна моя решимость. Очень важно, чего именно я жду от исповеди: Страшного Суда или самооправдания? В одной частной беседе протоиерей Валентин Тимаков сказал: "На том свете нет места юриспруденции!" Я прихожу на исповедь как на Страшный Суд. И это скорее явка с повинной, чем взвешивание моих добродетелей и проступков с извиняющими их факторами. Я очень далек от протестантского понимания: если ты поверил во Христа, то ты-де уже спасен, и Страшный Суд ни к чему. По мысли Патриарха Сергия (Старгородского), протестант ищет не столько спасения, сколько "безнаказанности за совершенные грехи". С другой стороны, католическая скрупулезность при взвешивании праведности и греховности на весах, при определении: спасен человек или нет? или, быть может, его стоит немного пожарить в чистилище? (будто бы Богу требуются наши мучения!) - не приемлема. Иначе невозможен феномен благоразумного разбойника.

Да, Христос обещал ему: "Ныне же будешь со Мною в раю" (Лк. 23,43). Сразу в раю, минуя вымышленное чистилище.

То, что я сейчас скажу, нужно воспринимать как иллюстрацию, притчу, но не более. Представим себя в качестве жителей пещеры, в которую почти не проникает свет. Глаза вроде бы не нужны, ибо мы знаем, где наклониться, чтобы не треснуться башкой о сталактит, где в подземной речке поймать карася. Где ее вброд перейти, где улитку со скалы снять, чтобы съесть. Мы приспособились к сумраку и забыли про глаза. Зрение не отсутствует, но оно не востребовано. И если такого пещерного человека в яркий полдень внезапно вытащить на свет, то глазам станет больно, и он завопит: "Верните меня в пещеру, не хочу света!". По смерти мы встанем со своими невостребованными духовными очами пред немеркнущим Светом Бога и закричим: "Мне больно смотреть на Тебя! Не хочу быть с Тобой!". То есть на Страшном Суде, возможно, не Бог откажется от человека, а человек - от Бога. Это-то и страшно!

Наша нынешняя жизнь - это пещера-лабиринт. Если я с усилием, но продвигаюсь по этому лабиринту и преодолеваю сто тридцать девять поворотов, то я смогу увидеть на противоположной скале отраженный от подземной речки еле заметный блик света. А если пойду еще дальше, то через тридцать поворотов уже смогу различить игру светотеней. И если я буду это делать регулярно, то глаза мои научатся воспринимать свет, и когда меня выдернут в тот самый яркий полдень, я, конечно, зажмурюсь от необычайной лучезарности. Но, быть может, не захочу сразу обратно, а постараюсь привыкнуть к сильному свету. Добродетельная жизнь, опыт молитвы - вот тренировка нашего духовного зрения на пути из лабиринта. Она, надеюсь, позволит нам сказать: "Труден Свет Твой, Господи, для нашей тьмы, но потерпи на мне, я постараюсь выдерживать Его".

Здесь нет никаких гарантий, но лишь упование. Нет расчета на свои заслуги, но надежда на милость Божию. Впрочем, никакая Божия милость не способна против нашего желания вырвать нас из нашей тьмы. И Богочеловеческое дело нашего спасения начинается с покаяния: "Шуву!". ("Покайтесь!" на ветхозаветном языке значит "Повернитесь лицом к Богу!" - ср. Мф. 4, 17 с Втор. 30, 2.) Вставая на подвиг очной исповеди, очень важно уяснить, что стыдно грешить, а не каяться, что чувство стыда о соделанном - это пламень, прожигающий грех, что страх Божий - не испуг перед Богом или ужас кар, а опасение оскорбить бесконечно близкого и любящего, боязнь оборвать тонкие интимные нити, связывающие нас с Творцом. Важно помнить: это нужно лично мне, а не кому-то там. От этого зависит моя вечная жизнь или смерть.

Человек исповедуется перед Богом в присутствии священника. Какова роль каждого из трех участников исповеди?

Бог стучится в двери сердца каждого из нас, ожидая, не откроем ли мы, чтобы Он вошел и вечерял (Откр. 3, 20). То есть чтобы Тайная Вечеря, Литургия совершилась в моем сердце. Бог жаждет моей любви, но не требует. Он жаждет нашего спасения, но решение оставляет на нашей совести, не домогаясь положительного ответа. Поэтому и взаимоотношения с Богом не могут не быть предельно искренними. И приходить на исповедь с лукавством - бессмысленно. Вопрос, который изначально и навечно поставлен передо мною, прост и звучит так: "С кем хочешь быть, человече, со Христом или нет?". И ответ точно так же предельно прост: "С Тобой" или "Нет". Но вот ответить - непросто! Ибо это ответ целой жизни.

Да, возможен путь благоразумного разбойника, который всю свою жизнь убивал и грабил, но, вися на кресте, возопил: "Господи, вся моя жизнь - сплошной ужас, но я вдруг увидел Твой Свет и почему-то не ослеп. Более того, я и дальше способен Его выдерживать. Не отними Его от меня. Вспомни обо мне в Своем Царстве!". Этот путь возможен, и я не приму недоумений: почему, мол, бандиты, "новые русские" или старые коммунисты приходят в Церковь? Но при этом помню, что второй-то разбойник, висевший слева от Христа, искренне не смог вместить в себя Свет Христов - грехи не пустили. Священник в самом деле может помочь пришедшему, но от кающегося требуется вся искренность без остатка. При этом я очень хорошо понимаю, что, как бы предупредительно я, священник, не относился к любому приходящему, всегда будут те, кто лично ко мне никогда не решится подойти, или, подойдя, не получит того, что ожидал. Я очень хорошо помню тех, кто отходил от меня, несмотря на все мои старания. Но у Бога всего много - значит есть другой священник, в котором можно обнаружить духовное сродство. Все люди - разные, и все священники - тоже разные. Важно найти своего. Ведь у каждого исповедника своя паства. У кого больше, у кого меньше, но, обычно, чада считают, что у них самый лучший духовник, ибо Бог вложил ему в уста самые нужные в какой-то момент слова.

Иногда исповедался - и словно гора с плеч свалилась, но отнюдь не каждый раз чувствуешь душевное облегчение. Это зависит от настроя, с которым приступил?

Важна искренность, которая порождает настрой, хотя настрой может родиться во время беседы с исповедником. Но, действительно, бывает, люди уходят после исповеди с чувством обиды на священника. Я думаю происходит это, потому что сам факт своего прихода мы воспринимаем как доблесть. Мы будто делаем одолжение Богу, хотя это нужно нам самим. Одна евангельская история может объяснить истинное положение дел. Ханаанеянка шла вслед Иисусу и кричала из глубины своей страдающей души: "Помилуй меня, Господи, Сын Давидов! дочь моя жестоко беснуется" (Мф. 15,22-28). Она поняла, что только от Него зависят жизнь и смерть, и исцеление ее дочери. Господь, как бы не замечая ее, шел дальше. Она же продолжала вопить. Ученикам стало неуютно, и они уговаривали Спасителя исполнить ее просьбу, мол, что Тебе, Господи, стоит; Тебе же нетрудно отпустить ее. Но Христос отказался, сославшись на слова Закона: Он послан к погибшим чадам дома Израилева. Женщина, как язычница, поставила себя вне Закона. Но она по-прежнему умоляла. И тогда Христос произнес суровые слова "Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам", по сути, назвав ее собакой. Многие ли из нас способны выдержать подобное сравнение? Кто до такой степени осознаёт свое полуязычество, свою греховность? Конечно, Господь видел глубины ее сердца, к которому обращал столь жесткие обвинения, и хотел всем показать ее удивительный ответ: "Так, Господи! Но и псы едят крохи, которые падают с господского стола". Только через смирение, нищету духовную, мы можем быть прощены Богом, как была прощена эта женщина. Мы же, делающие одолжение Богу своим визитом к Нему, слыша отповедь священника, начинаем возмущаться, качать права и уходим, хлопнув дверью. Однако я уверен: все неприятности и заушения, которые мы получаем в жизни и, конкретно, в стенах церкви, получаем либо за дело, либо впрок. Причем хорошо бы себе уяснить, что впрок обычно получают... святые!

... многие из церковников решительно сочли автора за своего. И вдруг рядом с ними не только гражданственники, но даже сами атеисты принялись и с своей стороны аплодировать. В конце концов некоторые догадливые люди решили, что вся статья есть лишь дерзкий фарс и насмешка."

Ф.Достоевский, "Братья Карамазовы"

его расстреляют и правильно сделают.
Обвинили норвежца Андерса Берингу Брейвику за терроризм, задержали на острове Утойя
Он обвиняется в теракте в молодежном лагере и в организации взрыва в городе Осло.
Брейвик придерживается националистических взглядов сообщила полиция. А на его странице в социальной сети facebook было указано, что он увлекается бодибилдингом и масонством.
Как сообщает СМИ, он был связан с Эксримистами.
Очевидцы сообщают, что видели Брейвик переодетого в полицейскую форму, по словам свидетелей, он шел и хладнокровно расстреливал всех кто попадался на глаза. Даже тех, кто пытался уплыть с острова. Он же подозревается во взрыве возле здания премьер-министра страны.
В это же время еще один мужчина, переодетый в форму норвежской полиции открыл огонь по участникам сбора Норвежской партии, проходившее на острове Утойя.
Вследствие теракта в молодежном лагере были убиты 84 человека, 7 человек погибло в результате взрыва в городе Осло, В общей сложности погиб 91 человек
Следите за происшествием в Норвегии с frischnews.info Не будем равнодушными к этой ужасной новости

Кровь, кровь, кровь. Как когда-то средневековые художники, поклонявшиеся идеалам гуманизма, выбирали своей эмблемой человека, наши соотечественники начала века приняли геометрию в качестве веры, так сегодняшние русские ситуационисты осеняют свое искусство кровью. И если представители западного, более консервативного склада ума, интерпретируют искусство как высшую точку ремесла, то русские ситуационисты торопятся выкрикнуть – выхаркать свой кровавый кусок в стремительный поток вечноменяющейся действительности. И если датские представители новой киноволны, снимающие "с рук" свое "грязное" кино все-равно занимаются эстетическими поисками – русские ситуационисты, с головой ныряя в брутальность стихийного кинопроцесса, отсутствие стилистических тонкостей восполняют захлестывающей энергетикой, густо замешанной на живой жизненной фактуре, неартикулированной, но ясно прочитывающейся социальности, пытаясь в тотальной органичности отыскать камертон сегодняшнего актуального искусства...
"Зеленый Слоник" – это второй фильм Светланы Басковой – профессионального художника, в погоне за адекватностью, взявшего в руки видеокамеру и пригласившего на площадку знакомых художников для участия в трудноопределяемом действии в духе Арто, в этот кровавый кошмар, которым мы называем нашу обыденную действительность, когда теряется грань между ночным мороком и новостями с места военных действий по ТВ. Этим, наверное, усиливая актуальность и обусловлен выбор военных в качестве главных персонажей – невероятно несчастные в начале фильма – сидящие в камере на гауптвахте – когда, как в действительности Кафки, трудно понять кто у кого в заложниках – превращающиеся во имя справедливости в кровавых монстров в конце. Композиция фильма напоминает анатомическую модель общества, если представить, что она существует наподобие препарированной коровы Домиана Хирста, где, несмотря на иерархию внутренних органов, все неразрывно связано.
Привнеся в машинерию съемочного процесса методы художественного мира, можно сказать, что фильм снят в виде развернутого во времени перформанса – транс-action, где жестко намеченная сценарная линия преломляется в реакциях персонажей – конкретных личностей. Внутренние законы ситуационизма антипсихологичны, они не столько враждебны ему, сколько безразличны. Важнее эмблема – татуировка – знак времени, чем его внутренний механизм. Предельная обнаженность языковых конструкций – откровенность доведенная до абсурда, как ни странно рождает образы совершенного другого, "верхнего" порядка. Погружая главных героев в кровавую кашу, режиссер ищет границы ужаса и не находит. Видимо в наши дни для того чтобы вылезти из духовного гетто, надо добираться до дна болота обыденности, во всей неприглядности последнего откровения Трех Всадников, чтобы оттолкнувшись рвануться туда – вверх за спасительным глотком свободы, где существует собственное достоинство и неприкосновенность внутреннего мира.

Если грубо интерпретировать НЛП. То у человека есть два уровня сознания: физическое и мыслительное. Физическое определяет ход мыслительного.
Например:
В детстве папа ебет маленькую девочку. Девочка испытывает боль. И у неё формируется определенный тип мышления ориентированный на боль. Девочка начинает делать всем заподло, но ей нравиться когда и ей делают заподло.Т .е мы имеем дело с двумя психическими механизмами это ,мазохизм и садомазохизм.
Лечение есть.
Чтобы разговаривать человеку с человеком, надо убить в нем зверя. Но без ненависти и злобы.

комментарий технаря:
относительно НЛП там такой бубен: биохимическое->сознательное->биохимическое)

ну а с маленькой девочкой почти что так, но там скорее всего какой-нить подсознательное желание, котрое не может быть удовлетворенно сознательным, и потом замещается чем-то еще, из-за чего такая фигота в поведении. ну а боль - это та биохимическая прослоечка, которая окончательно перенаправляет ход мыслей, который о5 меняет биохимическую прослоечку в том же направлении ну и дальше по наклонной

Единственное, за что можно упрекнуть Чака Паланика, так это за излишнее потакание массовой культуре; единственное, в чём небезупречен Финчер – в вольности преобразования концовки романа. Последнее мы просто спишем на требования жанра кино, а вот рассмотрение проблемы героя, как порождения массовой культуры нам очень поможет в анализе фильма.

Если быть до конца откровенным, то Паланик далёк от оригинальности проблем своих героев, но если в литературе мотивы помешательства на почве давления социума появились уже давно, и, честно говоря, приелись, то кино в последнее десятилетие буквально открыло заново этот мотив. Тут и Триер и Линч, и целая вереница саг, начиная от «Не оглядывайся» до «Донни Дарко». Конфликт между точками зрения, долгом и чувством, даже столкновения с инопланетянами так не интересуют режиссёров, как проблема психического равновесия героев.

Конечно, одно дело читать про антиутопический мир Оруэлла и Воннегута, а совсем другое, видеть, как этот мир прорастает в реальность. Из жизни каким-то образом уползает смысл, работа становится невозможной по причине невозможности жизни, и уже мало кто может засвидетельствовать факт, что ты не умер, даже если ещё дышишь. Когда смерть и меланхолия подбираются так близко, то реакцией психической системы обычно становится либо сарказм, причём самый дикий, либо уныние. Герой-повествовователь «Бойцовского клуба» Джек впадает во второе. Честно говоря, он чертовски напоминает Октава Паранго из «99 франков», только Джеку ещё хуже. В каком-то смысле, два героя до невероятия схожи: обоим пришлось снизить эмоциональный порог для выполнения своей работы, оба слишком саморефлективны, чтобы влюбиться и оба – порождения общества потребления.

Временным паллиативом для Джека становятся курсы поддержки для обречённых, где он с удовольствием дышит аурой предсмертного безразличия больных раком, туберкулёзом и органическими поражениями. Ему самому грозит лишь бессонница и это не может не радовать, ведь разница познаётся в сравнении. Для Джека каждый поход на вечер просто необходим – только так можно удостовериться, что он ещё жив. (К слову, Октав для этого использовал кокаин).

Но Джека тянет к потенциальным мертвецам, это его успокаивает; если можно так выразиться, они – залог его самоутверждения. Перескочим пару сцен и вот уже порождение психики Джека – его второе Я – Тайлер тянется в эту сторону. Он варит мыло из подкожного жира (!) пациентов клиники по липосакции. Это – отбросы не только медицинского толка, это издержки потребительской жизни, ставшие от чего-то ненужными. По большому счёту, Тайлер, а вместе с тем, Джек – некрофил. Он любит распад, деконструкцию, кровь, боль и смерть. Такое поведение удивительно точно описывает психолог Эрих Фромм:

[Некрофилы чувствуют своё влечение к экскрементам так же, как они чувствуют влечение ко всему, что не имеет ценности для жизни, - грязи, бесполезным вещам и имуществу, которое является только владением и не служит производству или потреблению. (Фромм «Душа человека»)]

Джек влеком тягой к неживому накопительству бесполезных вещей в свой столь часто упоминаемый кондоминиум, а Тайлера интересует первый аспект – ведь «даже не рассказать», что он делает в кушанья для высоких господ…
Некрофилия – это непременное условие для самоутверждения, потому что некрофил есть живой, а то, к чему его тянет – нет, оно мертво или, как в случае с Джеком, грозится вот вот умереть и, вместе с тем, отвратительно.

Такая тяга не просто влечение. Это садизм. Вот для чего и нужен Клуб. Ежедневные драки – это не проба мускулов, это тренажёр для насилия. Но так как оно всё равно носит игровой характер – раз там никого не забили до смерти – то это насилие носит компенсаторный характер. Фромм:

[Компенсаторное насилие не является чем-то поверхностным, следствием негативных влияний, дурных привычек или чего-то подобного. Оно является силой в человеке, которая столь же интенсивна и могущественна, как и желание жить. Она так всесильна именно потому, что является протестом жизни против увечья; человек обладает потенциалом разрушающего и садистского насилия, поскольку он является человеком, а не вещью и поскольку он должен попытаться разрушить жизнь, если он не может её созидать. («Душа человека»)]

Вот и тяга к боям – протест против системности работы, потребительского общества, которое проявляет все признаки живого. Это очень по-детски: если не можешь повлиять на что-то, надо всё испортить. Клубы растут как грибы и портят всё, что с их точки зрения представляет ценность или интерес людей. Конечно, это является их протестом, который некоторые зрители могут даже принять за праведное негодование против ложных идеалов социума. Фромм:

[Пролитие крови означает ощущение себя живым, сильным, неповторимым, превосходящим всех остальных. Убийство превращается в великое упоение, великое самоутверждение на архаической почве. («Душа человека»)]

Между тем, компонент архаики в фильме довольно силён. Взять хотя бы то, как торжествует мужское Я: ведь это два самых традиционных мужских архетипов – собираться в тайные клубы и драться. Не даром Джек говорит, что он ещё ребёнок. На этом фоне проявляются архетипические и чисто женские качества его подружки – сумасшествие и влюблённость. Мужчины и женщины даны Финчером на пределе своих черт, но фильму это пошло только на пользу.

…Несмотря на отличную конспирацию и организацию клубов, принцип, на которых они построены – их идеологическая составляющая – это бессистемность. Кажется даже, что Паланик только в последний момент заменил слово «секта» на «клуб», ведь, в сущности, клуб – это настоящая секта. Можно только позавидовать манипулятивным способностям Джека и его второго Я – Тайлера. «Первое правило клуба – не задавать вопросов» - члены не должны мыслить, они должны уничтожить своё индивидуальное мышление, доверившись массовому.

[Не следует забывать, что для большинства людей здравый смысл и реальность есть не что иное, как всеобщее одобрение. Если все думают так же, как сам человек, он не «потерял рассудок».(Фромм «Иметь или быть»)]

Секта тоталитарна, она не даёт осознать себя в её контексте. Все вылазки совершаются с единственной целью – поиграть в разрушителей. Секта как бы взамен повиновения разрешает немножко распуститься и погромить. Это работает на типично мужском уровне, ведь все члены клуба – мужчины. Секта затрагивает желания, блокируя разум. И только лишь, когда сама превращается в какую-то упорядоченность, терпит небольшое поражение (полицейские убивают Боба). Убивают – потому что одна система (полиция) уже может противодействовать другой – Клубу. Между тем, мозаичное мышление его членов оставляет всякую надежду на проявление жалости. Фромм:

[Преобладание механистического, манипулятивного мышления сопровождается атрофией мира эмоций. Поскольку считается, что чувства не помогают, а скорее препятствуют оптимальному функционированию системы, сфера чувств не развивается и остаётся на инфантильном уровне.("Иметь или быть")]

Мышление всех участников Клуба – инфантильное. Они дети, потому что затронуты самые детские комплексы психики (желание разрушать, драться и конспирироваться). Клуб – это их моральное право играть дальше. Фромм:

[Конечно, термин «рыночная личность» - это не единственное обозначение данного человеческого типа. Его можно назвать марксовым понятием «отчуждённая личность», ибо люди этого типа действительно испытывают отчуждение – от своей работы, от своих соотечественников, от природы и даже от своего я. («Иметь или быть»)]

Джек, как отчуждённая личность, отказался от своего Я и отдал его – Тайлеру. Но оба имеют, как мы уже установили, некрофильную ориентацию.

[Для некрофила характерна установка на силу. Сила есть способность превратить человека в труп. Так же как сексуальность может производить жизнь, сила может её разрушить.(«Душа человека»)]

Доказывать, где у Джека торжество его силы – излишне. Но есть и другой момент. Какой мужской орган может производить жизнь? – Нет, в прямом смысле? Первый поход Джека в общество смертельно больных – в группу для больных раком яичек. После похищения, чиновнику грозят отрезать яйца, такой же участи почти подвергается и сам Джек. Вот где ненависть к живому и дающему жизнь в прямом смысле слова. А взрывчатые вещества –это ещё один путь к разрушительству.

Но откуда же происходит такая установка на не живое?

[Ещё необходимы будут обстоятельства исследования, для того чтобы выяснить, в чём заключаются причины развития этого сродства с неживым. Есть основания полагать, что наряду с конституционными факторами важную роль в этом играет характер родителей, и особенно матери. («Душа человека») ]

В диалоге Тайлер бросает фразу: «Мы из поколения мужчин, выращенных женщинами». Фрейд бы повёл из этого линию про ориентационные сдвиги, но так как мы анализируем «БК» с позиции фроммовского неофрейдизма, то установим зависимость чисто женского воспитания и вышеобозначенных психических установок.

По Фромму, помимо социальных причин, установка на не живое – есть результат нарциссизма. Нарциссизм есть направленность на самого себя. У Джека такая направленность полностью разрушает его личность, расщепляя её на Джека и его второго Я – Тайлера.

[Иногда нарциссизм относится к таким качествам, которыми нормальный человек вовсе бы не гордился, например боязливость и способность при этом заранее предвидеть опасность. «Он» идентифицирует себя с частным аспектом себя самого.(«Душа человека»)]

Сравните слова героя: «Я – толстая кишка Джека, Я – желудок Джека….».

[Если затронут его нарциссизм и если он по известным причинам, например по причине не субъективной или объективной слабости своей позиции относительно позиции своего критика, не может позволить себе приступ ярости, он впадает в депрессию… Если же его нарциссизм затронут настолько сильно, что он не может его больше восстановить, то его Я разрушается, и его субъективной реакцией на это является чувство депрессии. («Душа человека»)]

Что же у нас вышло? Депрессия и бессонница Джека разрушили его Я, расщепив его самого на Джека и Тайлера. Чтобы бессознательно быть выше всех остальных, с которыми он ещё может соревноваться, Джек ходит на курсы обреченных на смерть. Но неожиданно для себя открывает, что может позволить себе приступ ярости. Джек манипулятивен – он играет на таких же чувствах других потенциальных участниках клуба, на поверку являющегося сектой, в которых взращивается групповой нарциссизм и чисто ребяческие комплексы. В вылазках и акциях клуба он находит себе самоутверждение, схожее с эффектом после посещения курсов. Ориентация на не живое даёт ощущать себя живым вдвойне.

Другой аспект, который мы можем найти в фильме – размышления о свободе. «Лишь утратив всё, мы обретём свободу», - резюмирует Тайлер. Второе Я Джека выражает вполне экзистенциалистскую мысль: материальные вещи являются залогом нашего существования и этот балласт словно закрепощает в нас наши же действия, которые потенциально свободны. Но Тайлеру невдомёк, что помимо потенциальной свободы, у человека есть ещё и потенциальный выбор и воля, которая иногда бывает очень полезна. То ли Паланик забыл распространиться об этом, то ли Финчер просмотрел, но выбор между «быть» и «волить» оказался не слишком убедительным, даже когда Джек проверял себя на прочность с помощью жгучего порошка.