Когда-то, не очень давно, жила одна женщина. 

У неё был дом посреди пустыни, недалеко от каньона, и ещё было три дочери.

Сама женщина была очень жирной. Настолько, что не могла самостоятельно передвигаться на ногах, и поэтому ездила в инвалидной коляске.

Дочери тоже были жирными, но все ещё могли ходить.

Одна дочь была жирнее другой, но даже старшая ходила сама, хоть и с трудом. Возраст их определить было сложно - морщин не видно из-за жира.

Так вот, однажды старуха-мать решила: "А съем-ка я мою младшую дочь. Она порхает, как бабочка, по сравнению со мной и двумя другими дочерьми. Я завидую ей больше всех."

Целый день и целую ночь бабка не спала, потела в кресле перед окном, размышляя о том, как бы заманить младшую дочь в западню и съесть её.

И наконец она придумала, точнее решилась испытать самую наитупейшую и банальную идею, которая пришла ей в голову - просто сказать дочери в лоб о своем намереньи.

Так, она покатила на своем кресле по ветхому и рассохшемуся дому, в котором было аж четыре этажа, к комнате своей младшей дочери.

Она со скрипом половиц и несмазанной оси своей каталки подъехала к закрытой двери и ехидным голоском пропищала, насколько это возможно для огромной жирной сволочи:

"Готовься, худая скотиииина! Завтра на закате я тебя сожру! Чтобы пришла на край каньона, как солнце начнет садиться, иначе твои кишки будут разбросаны по всему дому"

Дочь не на шутку испугалась, задрожала на своей массивной кровати, расчитаной выдерживать на себе два груженых щебнем самосвала, и сломала её, с громким хрустом и треском рухнув на пол.

Когда скрип колёс инвалидной коляски удалился в глубине дома, младшая дочка осмелилась выглянуть за дверь - там и правда никого не было.

Но вдруг сзади скрипнула половица, и дочка села на пол от страха.

Хотя, это оказалась всего лишь её старшая сестра.

Та спросила младшую: "Ты чего боишься, дура? Уже сколько лет в доме живем, так и не привыкла?"

Она же рассказала ей про то, что замыслила их мать, и попросила совета.

Старшая дочь по тупости своей не справилась с этим одна и привлекла к консилиуму ещё и дочь среднюю - убежденную психопатку с вечно текущей изо рта слюной.

И так, спустя несколько часов болезненных обсуждений неизбежности того, что младшая все-таки будет съедена, как ни крути - вокруг на мили пустыня, каньон, ни одной живой души, ни путешественника, ни шерифа - это трио сдвинутых по фазе решилось последовать предложению средней дочери.

А было оно таково:

Младшая дочь должна была съесть сто тысяч швейных игл (благо, такое количество можно было собрать в старом доме), чтобы если уж помирать, так под туш.

Если бабка в порыве зависти заглотит кишки своей дочурки, то и сама не останется без наказания.

Младшая долго сомневалась. Старшая по началу тоже негодовала, но по тупости своей (видимо, в отца) согласилась с предложением средней и вместе они уговорили-таки свою сестру на подобное членовредительство.

Наступил следующий день. Напряженное утро.

С верхнего этажа, где находилась комната старухи-матери, тянулась не только терпкая вонь пота и мочевины - неизбежные запахи подгнивающей плоти, не знающей должного ухода -, но ещё и какая-то зловещая аура ненасытной зависти и предвкушения дьявольского банкета.

Старшие сестры с трудом прочистили все жировые складки на теле младшенькой, заставив её тем самым благоухать примерно на уровне немытой неделю коровы в сравнение с её обычным запахом тлеющей сточной канавы - этого было вполне достаточно, чтобы подогреть аппетит поехавшей старухи.

Настал кульминационный момент всей подготовки - иглы. Их было ужасно много. Даже йог едва остался бы невредим, если бы осмелился прилечь на эту зловещую кучу поблескивающего в лучах заходящего солнца железа.

Собравшись с духом, младшая дочь под пристальным взглядом своих сестер решилась все-таки начать: взяла одну иглу, положила на язык и заглотила, запрокинув голову кверху.

Уже после сотой иглы она, то ли увидев, что солнце уже сильно скрылось за горизонтом, то ли совсем осмелев, решила нарастить темп и схватила горсть игл из кучи, сильно изранив руку, и запихала их себе в рот

Захлестала кровь и раздались вопли такие, что даже бабка, уже подкатившая на своем хилом транспорте к утёсу услышала это и заподозрила неладное.

Старшие сестры как могли залатали кровоточащую пасть их младшей, которая продолжила, силясь, глотать иглы горстями поменьше. И вот, уже когда солнце почти наполовину скрылось за горизонтом, с кучей игл было покончено.

Слегка звеня и вытирая окровавленные руки о платье, младшая дочь начала аккуратно спускаться по лестнице, стараясь не причинять себе боль - все иглы влезли в её алчное нутро, но все же это было далеко не похоже на обычный её рацион.

Старшие сестры поддерживали её, помогли спуститься на первый этаж и сказали: "Мы пойдем к утёсу, спрячемся в кустах, чтобы понаблюдать и убедиться, что бабка не уйдет безнаказанной"

Младшая кивнула.

Тем временем бабка-мать нетерпеливо ёрзала взопревшим целлюлитным задом на своем кресле, хотя со стороны это не было заметно из-за полутораметрового слоя жира.

Она уже знала, что что-то неладное задумали против неё дочери, и подготовила контрмеры.

А две старшие из них подоспели к месту встречи и спрятались в кустах неподалеку, чтобы слышать и видеть все, что будет происходить.

Средняя не переставала злорадно хихикать, то ли радуясь нынешним мучениям младшей сестры, то ли предвкушая ожидаемое разочарование и боль старухи-матери. Она всегда была нездоровой.

И жирной.

Впрочем, как и все они.

А солнце медленно ползло за горизонт.

Младшая сестра приковыляла наконец к утёсу, оставляя за собой тоненький прерывистый кровавый след.

Бабка уже издали углядела неладное и крикнула: "Ты что?! Е*анутая совсем?!"

Младшая дочь чуть не расплакалась, подумав, что все её старания канули втуне.

А средняя захихикала, как прищемленная камнем гиена. При желании её можно было бы услышать.

Но бабка подпустила дочь ближе и начала её ощупывать, приговаривая: "Ишь, какая.. Худющая.. Я что, зря тебя кормила? Ой!.." Неожиданно отдернула она руку от третьего подбородка, из которого слегка вылез кончик иглы.

Бабка слизала капельку крови со своего пальца и, покачав головой, сказала: "Ну точно, е*анутая..."

Немного поразмыслив, она повернулась к дочери, которая старалась не потерять сознание, и выдала: "Вот хотела меня подловить, а я-то все знаю! Не буду жрать тебя!"

Такого поворота не ожидал наверное никто, так как и средняя сестра заткнулась совсем, и старшая вылупила глаза из кустов, как два желтка в зелёной яичнице.

Младшая же сестра, как бы снова обретя надежду, решила вдруг порадоваться, но не тут-то было. Она бы загнулась от боли, которую причиняли ей иглы, если бы не была такой жирной.

Бабка тут ей говорит: "Иди в кусты, просрись - авось полегчает"

Старшие сестры отпрянули слегка, испугавшись такого развития событий.

Младшая покорно пошла срать в кусты, проклиная советы старших сестер.

Присела, насколько ей позволили её распухшие ляжки, и натужилась.

Старшие сёстры отползали от кустов, наблюдаяя, как кроваво-железная масса лезет из их любимой младшенькой сестры. 

Все уже поняли, что ей не выжить, после того как куча месива оказалась размерами почти с ту, которая состояла изначально только из игл.

И младшая поняла тоже. От такого отчаяния она разбежалась, как ещё могла, и прыгнула с утёса.

Бабка ошалела от таких действий и замерла в своем кресле, хотя со стороны никаких изменений заметно и не было.

Весь скелет бабки плавал в жиру, как в бассейне с желе, так что движений заметно не было.

Старшая сестра быстро среагировала, рванула к утёсу и попыталась ухватить недотёпу младшую, но та уже стремглав неслась ко дну каньона.

Старшая сестра была самой жирной из трёх и совсем ничего не понимала в том, что такое баланс и прочие полезности, поэтому её туша тоже начала перевешивать за край каньона. Тут подоспела и средняя, вцепившись зубами в голень старшей.

"Ты что творишь, сука?!" - вскричала та.

Бабка снова нервно заёрзала на своем кресле.

Старшая снова завопила: "Ты, старая дура, помоги хоть нам выжить!"

Средняя сестра просто рычала, крепко вцепившись и почти утонув лицом в жирной голени своей старшей сестры.

Бабка опомнилась от пережитого шока, собралась с силами и вскочила с кресла.

Она понеслась с невероятной для неё скоростью в четыре километра в час к дому, где в шкафу у неё была припрятана красная веревка, свитая её мужем незадолго до его кончины.

Разбив в щепки двери с непривычки, старуха понеслась к трухлявой лестнице, хотя пролет с первого на второй этаж дался ей легко. 

На следующем пролете пришлось сбавить тем, так как ступени под ней хрустели и надламывались.

Ещё одну-другую, третью...

Нет! Почти добравшись до третьего этажа, она провалилась под собственным весом, пробив пролет второго этажа собой и приземлилась на спину со словами: "Бл*дь... что ж за день сегодня такой?"

С трудом она вспомнила, что есть ещё запасная лестница. Втиснула себя в маленький дверной проем и начала карабкаться. Огромными усилиями, смазанная потом она протиснулась на четвертый этаж. Солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом.

Бабка ударом открыла жестяной шкафчик в своей комнате и схватила оттуда веревку, красную, как тряпка тореодора, но на вид довольно крепкую.

Чтобы сэкономить время, старуха наученная недавним опытом просто подпрыгнула, едва оторвавшись от земли, и с треском моментально оказалась на первом этаже.

Со стонами от боли в коленях, которые вот уже четыре десятка лет не видали солнца, она потащилась назад, где разворачивалась кровавая драма.

Средняя сестра, упиваясь своим положением, всосалась в икроножную мышцу своей жирной сестры так, что та начала трепыхаться, сотрясая телеса и вопя от боли.

Мышца постепенно отслаивалась от кости под таким огромным весом.

Мать подоспела вовремя, как ей казалось, и сбросила веревку вниз. Она оказалась довольно длинной, моток её долго продолжал падать, достигнув почти самого дна ущелья, где лежал мясной пирог с разбрызганной в радиусе пяти метров начинкой, который ещё недавно был её младшей дочерью.

Старшая дочь уже хотела ухватиться за веревку, как средняя, рыча, ещё сильнее вгрызлась в ногу и начала съезжать под весом барахтающейся сестры в пропасть, как астероид, притягиваемый гипермассой планеты.

Старшая же довольно сильно запуталась в веревке, которая обвилась вокруг её шеи, а средняя уже отчаянно скребла ногтями по краю каньона, пытаясь удержаться, и не выпускала из зубов размолотую ногу своей сестры.

Они сорвались.

Но мать отчаянно ухватилась за веревку, обернула её вокруг себя пару раз и завязала самый крепкий узел, который знала - обычный

Топнула пару раз и утопла ногами в растрескивающейся пустынной почве.

Живые дочери летели не долго и где-то на половине пути повисли на натянутой веревке, которая оказалась крепче, чем коленный сустав старшей сестры, лопнувший от напряжения и отправивший в последний полёт среднюю маньячку-сестру, которая до самого падения не выпускала ногу из зубов.

Сама же старшая сестра повисла на веревке, как груша на черенке. Её шея хрустнула и на этом для старшей история была закончена.

Мать же их ещё долго стояла так, чувствуя, что ноша полегчала, но все ещё надеясь на то, что хотя бы одна дочь вскарабкается наверх.

Но когда уже окончательно смерклось, она поняла, что совершила ужасное.

Старуха развязала веревку, выкарабкалась из пробоин в земле и уселась на свою инвалидную коляску с обреченным видом.

Хотя, снова же, со стороны это было бы сложно заметить.

Она медленно подтащила себя к куче окровавленных игл и долго на них задумчиво смотрела.

На следующий день она решила жить дальше. Теперь ей некому было завидовать, но и не о ком заботиться. Никто не мог позаботиться так же и о ней.

Она каждый день полировала иглы, съеденные её младшей дочерью. А однажды мимо проезжал грузовик и в её дом заглянул водитель.

Ему нужна была игла, чтобы заштопать штанину протёртых джинсов.

Но восхищенный блеском полированных игл он купил несколько тысяч и посоветовал жирной старухе поставить в пустыне перед дорогой небольшой павильон по продаже игл.

Так она и поступила, довольно долгое время торговала иглами, которые всех восхищали своим блеском. на то и жила.

Однажды, собираясь домой, она вдруг увидела в дали три небольших силуэта.

Она присмотрелась - по дороге шли три крупных лабрадора, на шее у каждого был красный, словно подсвеченная кровь, поводок, и их глаза горели красным светом.