Детство, конечно, разное. Бывают трагичные, искалеченные детства – под пулемётными огнями, под звук которых каждый день приходится засыпать; детства, когда болен ты или, что хуже, болен твой родитель: тебе всего, например, восемь, а ты уже умеешь подмывать мать и готовить обед; детства в нищете и нужде, когда ненавидишь сверстников, воротящих носы от столовских котлет, о которых ты мечтал с самого утра, а у тебя на обед гречка уже 2 недели к ряду; детства на уровне расстёгнутых отцовских ширинок, и прочее. Люди, выросшие из таких детств, никогда не принадлежали миру розовых пони из магазина игрушек. Даже самые обыденные детства – без насилия и голода – далеки от мира фей и единорогов. 

Детство не исключает шоколадных конфет, но и не сводится с ним. Детство – это бесконечное количество слайсов разнообразных переживаний, которые, почему-то, обычно вытесняются из репертуара бесконечных утренников и чаепитий. Это не принято выставлять напоказ. Вместо этого заря человека зашоривается обезжиренным мимими, от которого у вас в эту секунду появился рвотный позыв.

1

Всё начинается с деревьев, разумеется. С людей, неотличимых от деревьев. От космического холода и тянущихся резиновых ладоней. Мир, начинающийся над тобой, мир, который ты не видишь. В сгустке плоти мелькает существо – равнодушное, требовательное, перепуганное, непонятное само себе. Его початок стремится быть всем, и заполнять собою всё вокруг. 

Плод растёт, раздувая утробу матери, чтобы, в конце концов, вывалиться из вагины и начать сосать из материных сисек жизнь, пока те не превратятся из пышной булочки в шкурку от сосисок. После чего смачно обосраться, измазать себя и всё вокруг (облизать, конечно, палец с говном – попутно), и быть при этом миленьким. Чем можно отличить ребёнка от паразита? Ничем. Поэтому их легко спутать. Жнец маминых мечт, палач амбиций, деспот, тиран, «Люби меня! Корми!». Здесь, сейчас, немедленно. 

Чтобы мы делали без безусловной, бесконечной материнской любви. Лежали бы задушенными в колыбельке, наверное? Отцам, в случае чего, душить будет проще. А ещё проще – переждать, схорониться где-нибудь на длительных совещаниях и планёрках, в командировках или в компании нетрезвых приятелей в баре напротив дома – от вечно орущей и гадящей точки в пространстве и её первых ночей, а стать отцом позже, когда на синем, сморщенном существе вырастет рот, который сможет говорить что-то осмысленное, мозг в существе разовьётся и начнёт думать, уши – слышать.

2

Пора замешательства и бесправия. Четыре тысячи нервных срывов, пять тысяч родительских упрёков и три пары мокрых трусов – и это, всего лишь, третий класс. Всё имеет колоссальное, решающее значение, всё вселенски и, одновременно, сущий пустяк, но от злости в руках ломается ручка, разбивается мамина ваза, меня трясёт, и я тру ногу об ногу, чтобы успокоиться. Я зажмуриваюсь, чтобы всё стёрлось, вычёркнулось. Не получается – захуячиваю в стену коллекционные матрёшки. Выбегаю в одних колготах под колёса, чтобы посмотреть, как у всех этих взрослых и умных глаза из черепов повыскочат. Почему этот мужик целует маму и всё время её трогает? Ведь это моя мама, какое он имеет право. Всем им был суждено сгинуть в моём гневе и истошном ужасе. Маму должна целовать только я, ведь мама только моя, а я – её. 

3 

Пять лет. Воронья стая теряется в сумерках серого неба. Зима синяя, ледяная, как отмороженные ноги. Она сосредотачивается во дворе, где с горок съезжают пятнистые шубки, перевязанные с ног до головы шарфом. Пушистая шапка из козьей шерсти с задорной висюлькой сзади поверх тоненькой полосатой шапчонки, торчащей на лбу. Шмыгают отовсюду носы, ловятся языками длинные сопли, из рукавов свисают рукавички на резинке, на них заскорузлый лёд, и руки под ними синие и озябшие, а за запасными идти нельзя – загонят домой. Красные круглые щёки и валенки, полные белого, белоснежного снега. Тут же и санки – острые бритвы. Несутся с горы, и я несусь. Мне так хорошо, и я даже не представляю, насколько. Сестра прячет что-то в ливчике. «Что это?», – спрашиваю. «Конфеты», – говорит она. Папа уезжает в гости, и не возвращается. Я стою под покатой горкой с девочкой немного старше меня и уговариваю её поцеловать меня, её слюна немного отдаёт горечью и железом, у меня тяжелеет внизу живота, мне страшно и охуительно. Мы шарим языками друг у друга во рту до тех пор, пока не знаем, что делать дальше. Я никогда и никому об этом не расскажу, и она не расскажет, но эта покатая горка всё ещё на нашем общем дворе, на том же самом месте стоит, даже не поржавела со временем, и мы всё ещё там, вместе с ней. Из детства, словно из головы, поражённой осколками разлетевшейся гранаты, торчат слова и фразы, которым больше нет места в жизни: халабуда, сифа, домашка, видик. 

В толпе детей вы не найдёте людей. Все мы – маленькие звери. Милые и жестокие. Наши игры превращаются в драки, драки – в поцелуи. Во всё это вечно влезают родительские, и не только, руки – запретить или погладить макушку за послушание. Единственный способ существовать – протестовать против всего, что претит, воевать. Либо не высовываться. Я выбираю войну. Мальчики пахнут раздевалкой. Девочки – маслянистой маминой помадой и шампунем без слёз. У мальчиков – всё до крови. У девочек – до седьмого колена. 

4

Ещё пять лет. На одноклассницах по одной распускаются сиськи. В женских раздевалках только и разговору о колосящихся женских лобках и пацанячьей эрекции. Я – словно сбежавшая из детского порно, у меня всё ровно и гладко. Мальчики принимают меня за свою, и берут с собой поиграть, девочки обходят меня с подозрением. Мальчики пердят и отрыгивают. Мне нравится мальчик, который держит газы в себе, но ему нравится, как я отбиваю мяч. Мальчуковое сердце мятежно и ветрено, путь к нему пролегает через долину анкет. «Кто твой лучший друг?», «Какой твой любимый цвет?», «Какая у тебя любимая певица?», «Кого ты любишь из Шестого БЭ?». Ответ, неизменно, – Светку, у которой сиськи. Я – лучший нападающий в дворовой команде по футболу, пока из школьной формы не начинает капать кровь, а под рубашкой – не вырастают лучшие в мире сиськи. Теперь я уже не тот странный мальчик в клетчатой юбке, сутулый и неловкий, а летящая нимфетка, мимолётная фантазия физрука на перемене, мечта старшеклассников, глава хит-парада всего женфонда школы. Мальчик, держащий в себе газы, не досчитывается игроков, а я ломаю мужские кости, шагая по ступенькам. Мне плевать на вьющийся тестостерон вокруг меня, вместо этого я думаю целыми днями о том, почему меня не берут обратно в команду.

Брату хуже. Отовсюду, по коридорам, ходят только и разговоров, что о ебле и сиськах, а ты прячешь глаза и проходишь мимо, ведь хуй твой – не хуй, а коряшок, в котором теплится надежда стать корягой. Он никого не интересует, кроме тебя. Трёшь его, словно пытаешься вызвать джина из лампы. Презерватив на этом смотрится жалко. То, что должно облегать мужскими плавками для ныряний, выглядит как батин халат. Тебе двенадцать, он ещё ни к чему, но ты торопишь время, подгоняешь, мол, срочно, срочно! Немедленно сделайте так, чтобы внизу было волосато, твёрдо и гигантски, как башня, а дальше – малиновые дали. Кадык растёт, голос ломается, подмыха преет – вот детство. Вместо нежных разговоров с девочкой – гавкаешь и обзываешь, в толпе пацанов журя и подшучивая скабрезно. Ночью, глядя на звёзды, мечтаешь её целовать там и трогать. Просыпаешься весь в липком стыде, и на тебя смотрит Бог. «Боже, ты видишь блуд. Прости меня, Боже, или отвернись».

5

Боль и стыд отступили. Детство кончилось. Никто не прощает ошибок, никто не прощает глупость и уродливость. За то, на что закрывали глаза в детстве, сейчас ненавидят. Конечно, детство не было беззаботным ни у кого. Тот, кто думает, что было – многого не помнит. Но оно не было ужасным, тем не менее. Выбравшись из него, я не только по нему не скучаю, но и, напротив, – наблюдаю за ним с неким злорадным торжеством. Так беглый зэк смотрит на зону, из которой ему удалось, одному из немногих, сбежать. Я – выживший. Детство умерло, а я – нет. Я победила. 

Если кто-то вдруг решил, что я ненавижу детей – нет. Я люблю детей. Но я не вижу в них белых ангелов, спустившихся из облаков. Я вижу мучеников, таких же как и я когда-то, как вы. Зэков, страдальцев, которые не знают, кто они и куда себя деть. Не «чистых и не испорченных социальной культурой, видящих и воспринимающих вещи такими, какие они есть», все эти телеги про чистоту детской души – пиздёж, они обглодают ваши кости, если будут достаточно голодны. 

Такой же пиздёж, как рисунок милого клоуна на двери в подвал детства.