А иногда, всё пятилось вниз, всё подвергало меня сомнению. Всё.

Кусочек земли, не тронутой никакими пестицидами, рукой человека и звери.
Кусок земли, где всё было идеально. Там лишь природа. Бойкое сердце
охотника не осмелилось бы и подойти к нему. Ведь знало - беда. Страх
окутовал меня с головой. Бесился, и рвался внутри. Голова поворачивала
со стороны в сторону. Никто не узнает. Никто не придёт. Пора. Пора
ступить на сей сладкий плод. Пора раскрепостить эту невинный плод.

И так все теряю. Теряю всё и навсегда.

Жили, проходили мимо, дышали, боялись, крутили волосы на пальцы. Загадки
природы, вдруг оказались чистым блефом. И ты, уже не ты, и я, стала
другой. Такой же чистой планетой, таким же ясным покрывалом, что кутает
твои ноги, забирает твоё сердце и бросает. Так же безжалостно, как
делает ночь. Новой планетой. Не похожесть этих сюжетов заманивала,
пугала и возбуждала в каждой клеточке тебя, лучики, схожие с моей
планетой. Чего ты хотел тогда? Чем ты жил?

"У каждого должно быть что-то, чему не жалко дать взаймы сердца, что-то,
куда можно сопрятаться, где можно исчезнуть, испариться, представить,
что тебя нет," - говорила мне ты.
И я убегаю, бегу на стадион около
школьного двора, прячусь в вечнозелёной листве и влаге, раскладываю свою
нехитрую поклажу (плеер, пару книг, балахон) на тёплой земле, пеку свои
колени, словно яблоки, жмурюсь. Сколько лет было тебе, Анна-Лиза, когда
ты продала душу дьяволу?

Ты помнишь, когда мы впервые встретились взглядом? 17 августа. Жаркий
летний день. Ты стоял на набережной и смотрел на море. Море билось
волнами о берег, нашептывая пляжу увиденное и услышанное. Ты пристально
смотрел вперед, твой взгляд был полон грусти. У тебя всегда были
грустные глаза, оттого они, наверное, так меня волновали. Я в это время
уже наблюдала за тобой. Наслаждалась каждым порывом ветра, который
приносил мне твой запах.
Такой величественный, гордый - все в тебе
говорило о твоей силе и твоем мужестве. Я молилась, чтобы ты повернулся и
посмотрел на меня. Я хотела увидеть твои глаза. Посылая тебе сигналы,
невидимые остальным сердцам, я шептала: "Повернись, посмотри...". Меня
весьма веселила эта картина, особенно, когда я представила, как я
выгляжу со стороны. Я не удержалась и засмеялась. Ты всегда говорил, что
тебе нравился мой смех. Он щекотал твои рецепторы - так ты
характеризовал свое ощущение, когда я смеялась. Наверное, я расщекотала
тебя и тогда. Ты повернулся. И я увидела твои глаза. Такие глубокие,
грустные карие глаза.
Я слышала до того момента, что в глазах утонуть
можно, но никогда прежде ни в чьих глазах я не тонула. До тебя я лишь
барахталась в канавах. С тобой я окунулась в море.

- Что ты делаешь?
- Ем конфеты, название с молоком связано. Я их не люблю.
- Тогда зачем ты их ешь?
- Ем просто потому, что мне не чего делать. Просто так. Так же, как и открываю учебник физики, заранее понимая, что я ни черта не пойму. Просто так. Так же, как я пишу сейчас тебе. Просто так.

Услышав, как кто-то закрывает входную дверь, а это всего лишь поднять один/два раза ручку двери, особенно удобно, когда куда-то спешишь. И так как входная дверь располагается рядом с моими окнами, которые были в тот момент открыты, я сразу услышал в этом звуке что-то вроде:" ты свободен. Лети, птичка!". Любимая фраза моего репетитора. Когда занятия оканчиваются, это фраза не дурно подбадривает, ибо сидеть у неё пару часов и при этом думать, не каждый сможет. И только после неё, я могу действительно лететь от этой чёртовой математики куда угодно. Что-то вроде "волшебного слова", после которого становится легче.
И вот сейчас произошло тоже самое. Сон как рукой сняло. И все недомогания, которые были утром куда-то вдруг испарились, а снова захотелось что-то делать, куда-то спешить. Но я же болею, поэтому делать мне практически ничего нельзя. Следовательно единственное, куда я мог податься - это интернет.
У меня есть несколько часов для "ничегонеделания", а потом будет видно.
На столе "небольшой фуршет" от представителя, который вчера к нам приезжал. Конечно название фирмы я забыл, но смысл был в том, что это Германская посуда, которую собственно он и рекламировал. Готовил в том числе. Поэтому я буду пировать, пока я никому не нужен.

Прислушайся: люди. В доме напротив играет nirvana. На соседней улице,
парень девушке шепчет: "я тебя люблю". Возле тебя летает бабочка, боится
спугнуть. Она, наверняка, хочет присесть на твои длинные локоны, и
вдыхать этот аромат, что делаю сейчас я. Я ревную. Можно ли ревновать к
бабочке?
Нас никто не видит. Мы не сливаемся, мы впитываем в себя все
прекрасные оттенки нашего окружения, и становимся почти как
совершенство.
На старом Арбате всегда шуты и кукловоды. Бежать среди искусственных, мы не умеем. Да и кто нас здесь знает, мы просто сидим, и ревнуем тебя к бабочке.

Я не понимал, что для наркомана святое.
-Что есть твой Бог?
-Мой Бог наркотики.
Даже
не знаю, из-за чего я так расстроился. Может потому, что он не сказал,
что его Бог красавчик-парниша с "Спасатели из Малибу". Или не шоколадный
торт.
А может потому, что я его понял.
Его не давно посадили. А я больше не мог видеть, как он продаёт травку и прячет её в игрушечную собачку.
И да, он всегда мне говорил: " все мы ублюдки, и все мы можем уничтожаться так, как этого захотим мы. Я не жалею, что я наркоман и продаю траву другим. И дай Бог всем здоровьица, какое было у меня!" Интересно, зачем это мне он говорил. Наверно я единственный придурок, который его слушал.