От нее оставалось лишь
легчайшее фиалковое веяние, листопадное эхо той нимфетки, на которую я
наваливался с такими криками в прошлом; эхо на краю красного оврага, с
далеким лесом под белесым небом, с бурыми листьями, запрудившими ручей, с
одним последним сверчком в сухом бурьяне... Но, слава Богу, я боготворил не
только эхо. Грех, который я, бывало, лелеял в спутанных лозах сердца, mon
grand peche radieux, сократился до своей сущности: до бесплодного и
эгоистического порока; и его-то я вычеркивал и проклинал. Вы можете
глумиться надо мной и грозить очистить зал суда, но, пока мне не вставят
кляпа и не придушат меня, я буду вопить о своей бедной правде. Неистово
хочу, чтобы весь свет узнал, как я люблю свою Лолиту, эту Лолиту, бледную и
оскверненную, с чужим ребенком под сердцем, но все еще сероглазую, все еще с
сурмянистыми ресницами, все еще русую и миндальную, все еще Карменситу, все
еще мою, мою... Changeons de vie, ma Carmen, allons vivre quelque part ou
nous ne serons jamais separes. Огайо? Дебри Массачусетса? Мерри Мэй? Все
равно, даже если эти ее глаза потускнеют до рыбьей близорукости и сосцы
набухнут и потрескаются, а прелестное, молодое, замшевое устьице осквернят и
разорвут роды, - даже тогда я все еще буду с ума сходить от нежности при
одном виде твоего дорогого, осунувшегося лица, при одном звуке твоего
гортанного молодого голоса, моя Лолита.