А может быть - Shadow puppets? - говорит верзила в хипстерском пиджачке и старомодных очках. Этот верзила - наш басист. Его зовут Дик. У него плохо с фантазией, зато хорошо с деньгами, потому что его родители работают где-то на нефтяной трубе. Мы выбираем название для нашей маленькой банды.
- Фигня... - кривится худой бледный юноша, отправляя окурок в бочку с кирпичами. Это гитарист Антон. Он считает себя талантливым музыкантом, но становится таковым только обуздав свое неукротимое эго. Тогда уж Master of naggets. - говорит он задумчиво. 
- Кто-нибудь хочет зайти в Макдак? - вопрошает бодрый парень с зеленой прядью в волосах и внимательными глазами. Кажется, что не будь он барабанщиком - то треснул бы от напора внутренней энергии. А так трещат только палочки и несчастные пластики. Мы называем его Бонзо, хотя до настоящего Бонзо ему далеко. Впрочем, как и любому другому барабанщику. 

- Пошли - произносит пухлая девушка в оранжевом сарафане и круглых ленноновских очках, вставая с места и закидывая на плечо тяжелый чехол с клавишами. Ни один из парней до сих пор не додумался помочь. Эта девушка - я, и все зовут меня Глорией. Мне едва исполнилось двадцать, и я наконец набралась смелости найти себе группу и петь в микрофон. Стоит жаркое лето не такого уж и далекого года. Горячий воздух струится над асфальтом. Питер и без того слабоприятное место для жизни, но летом он превращается в ад. Тем не менее, здесь всегда весело.  Мы идем вчетвером, в один ряд, как идут с репетиций все начинающие группы мира, говорим о какой-то ерунде, и, наверное, втайне каждый из нас позирует толпе воображаемых фотографов. 

Следующий кадр. Верзила Дик решил завязать с музыкой, жениться и уехать в Черногорию. И вот к нам приходят басисты, один за другим, и все вроде бы ничего, но один не вписывается в стилистику, другой не врубается в наши шутки, третий откровенно скучает, четвертый путает лады, пятый, шестой, седьмой и так далее. Работа встала на месте, новые песни уже отдают душком залежавшегося товара, даже ни разу не прозвучав на репетиции. 
Осень. Парки усыпаны листьями. Лужи хрустят под ногами. В город возвращается худосочный питерский народ, и если хлебом давно все сыты, то по зрелищам успели соскучиться. В клубах идут концерты. А мы не можем найти басиста. 
Наконец приходит парень, одетый как Фредди Крюгер, что должно означать любовь к Курту Кобейну. Он ведет себя спокойно и дружелюбно, и смешно шутит, и кажется что мы знаем его с детства. А когда мы решаемся показать ему новую песню и предложить поимпровизировать, он практически сразу попадает в настроение, умело вплетает терции, и песня оживает, обретает плоть и машет крыльями в узком пространстве между нами. Мы переглядываемся с Антоном и Бонзо, и новичок ловит наши взгляды. Его зовут Олег, но он требует чтобы его звали Джим. То ли Симмонс то ли Мориссон - этих басистов не разберешь. 

С этого момента мы усиленно репетируем по два раза в неделю - чаще просто некогда. Музыканты мы весьма посредственные. Я часто сбиваюсь в сложных местах, мне надо тренироваться одновременно петь и играть на синтезаторе. Антон норовит улететь за синей птицей фантазии, и пропускает отведенные на соло восемь тактов, и это тоже надо решать. Бонзо никак не может выбрать манеру игры, а Джим страдает периодическим выпадением из ритма - не критично, но есть с чем работать.  Так что мы пашем как луизианские негры, и через пару месяцев можем сыграть любую из двенадцати песен (восемь своих, четыре кавера) в любом состоянии - что однажды и проверяем, совместив репетицию с днем рождения Антона. Тогда же я познакомилась с Питом, но это уже другая история. 

Зима. Жиденький снежок, пронизывающий ветер с залива, мерзлая грязь. Непередаваемая безысходность питерских коммуналок ранним темным утром - со всем их убожеством и величием. Мы вписались в достаточно неплохой новый клуб, причем в вечер субботы - арт-директора впечатлила демо-запись одной нашей песни, где я ору что есть мочи и беспорядочно бью по клавишам в то время как остальные воссоздают стену музыкального хаоса на своих инструментах. Так что народу будет достаточно, и это и хорошо и плохо. Хорошо - потому что нас услышат и заметят - в этом мы не сомневаемся. Плохо - потому что я страшно боюсь. 
Я прихожу в этот клуб за неделю до выступления. Там играют какой-то ска-панк, кто-то танцует, кто-то хлопает. Я пью темное пиво, болтаю с подругой, но все мое внимание сосредоточено на парне у микрофона. Я ищу на его лице признаки удушающей паники. Но он, по всей видимости, чувствует себя в своей тарелке, отпуская публике неуклюжие комплименты. Либо он отличный актер, либо я истеричная трусиха. К сожалению, он не похож на актера. Он просто не боится. А я боюсь. Я представляю себя на сцене в этот момент, и мои ноги резко слабеют. Я хватаюсь за кружку как за соломинку, и делаю внушительный глоток. Страх уползает куда-то глубоко внутрь, но я продолжаю его прекрасно чувствовать. 
И дольше века длится день выступления. Мы невыносимо долго собираемся у моего дома, с черепашей скоростью едем в клуб, проводим короткий (часов пять по внутреннему хронометру) саундчек, на котором, как Король Ящериц когда-то, я пою отвернувшись от сцены и вполголоса. И ужасно, безумно долго пьем пиво, дожидаясь времени своего выступления. Потихоньку подтягивается и занимает столики народ. Я по прежнему боюсь, и в голове мелькают сумашедшие мысли, призывающие убежать, провалиться, исчезнуть, упасть в обморок - короче, как-то избавиться от необходимости выходить на сцену. Ребята смотрят на меня с жалостью и заваливают советами напополам с ободрениями, но мой страх превратился в твердую оболочку вокруг меня, и я почти их не слышу. Зато отлично слышу свое гулкое сердце.
И вот наступает та минута, после которой не выходить уже неприлично. Титаническим усилием воли я поднимаю одну свою ногу, передвигаю ее вперед и ставлю на пол, затем делаю то же самое с другой ногой. Таким способом я захожу на сцену, подтаскиваю к себе клавиши и стойку с микрофоном. И в этот миг приходит понимание того что я уже стою на сцене, и что бояться больше нет смысла. Люди смотрят на нас с любопытством, Джим подмигивает мне, Антон дергает первую струну, а Бонзо позвякивает тарелками. Я беру себя в руки, представляюсь, произношу заранее заготовленную шутку (о боже, они не смеются!) и мы начинаем играть. Все внимание уходит на то чтобы не сбиться, не забыть слова, не перепутать аккорды, не промазать мимо нот. Я забываю о страхе - я слишком занята чтобы бояться. Мы отлично заканчиваем, зрители вяло хлопают, а страх, кажется, резко похудел и не кажется таким всепоглощающим. Еще через пару песен я начинаю чувствовать свои руки и ноги. И постоянные удары сердца становятся все тише. 

Выступление было на троечку - решили мы, просматривая видео.

 

Я стою на мосту и смотрю на реку. Это Васька, Васильевский остров, помпезный и тесный. Некий Саша Черный писал о нем: "Васильевский остров прекрасен как жаба в манжетах", и лучше сказать невозможно. Бледные куски льда проплывают подо мной, унося на себе пивные бутылки и пластиковые пакеты. Я бросаю все и уезжаю отсюда. Бросаю университет, бросаю группу, бросаю парня, бросаю всех кого знаю тут. Что-то во мне требует сбросить с себя все, к чему я приросла, и отправиться в новое место, где меня никто не знает. В наушниках у меня, в такт этому настроению, Боб Дилан гнусавит "Like a rolling stone", и я подпеваю припеву, представляя себя этим самым камнем, без роду и племени. Я должна чувствовать себя несчастной, или хотя бы одинокой - но мне радостно и хочется петь. 
Все решено. Приказ подписан, вещи собраны, ребята хоть и не особо довольны, но удержать меня не в состоянии. Практически от всех вещей  я освободилась - выкинула или продала. Сегодня последняя ночь, завтра утром я сяду на поезд, и к вечеру буду в Москве. В Питере серая, грязная весна, с чахлой травой, серым небом и прохладным ветром. Собаки недоверчиво греют бока под скупым солнцем. Я ухожу отсюда - навстречу новой жизни. В ней будут новые открытия, встречи, музыка, страсть. Не так много как хотелось бы, но обязательно будут. И это уже другая история.