…Здесь, в ремесле стихотворства,
как в состязаньи на дальность
бега, – бушует притворство,
так как велит натуральность
то, отчего уж не деться, –
взгляды, подобные свёрлам,
радовать правдой, что сердце
в страхе живёт перед горлом. ©
И. А. Бродский

"..Ты подумай об этом, на досуге, склонив
свои спелые кудри над
постелью, успевшей остыть, но сохранив-
шей силуэты и волос ребёнка, чьей щеки коснуться бы рад.
Но, видимо, в следующей жизни. Зане
Ты не пишешь мне больше писем. Моё чувство вины
меня доканает. Оттого не поётся мне,
хоть глаза мои каждый день и пьяны.
Ну, почти.
Ты не бросай мои письма в урну,
не корми камин ими. Прочти.
Пока я здесь до конца не уснул. Ну
зачем? Отчего? За что же?
- Все ответы столпятся с «Ты ведь..», «Ты же..».
Взрыв бомбы сомнений наш смех уничтожил.
Только этот пейзаж сам и выжил.
Где ни птице запеть, пролететь, огнездиться,
Ни, тем более, нам, втроём, задышать. За
все эти годы мне разница эта лишь снится:
Её миру расти – моему до размеров сужаться
воспоминаний, всё бросать домино, верить в чудо.. – О, сколь же
Ты не пишешь мне писем! – лишь с полсотни фото,
да Её звонкий смех, сквозь Твоё «Никогда больше..»,
прозвучавшее вмиг до гудков, но звучащее до’ сих пор. Соты
телефонной агонии в каждой поре, в воздухе, в шуме
улиц моих городов, невзначайных, случайных –
ухищренья надежды споткнуться о «счастье», или же «умер»
в списке пропавших без вести смыслов прощальных.
Как я здесь? Разве стоит ответа/не озвученный даже
Как вы там? – Это всё, правда, смысл потеряло.
Только память и ясное: нам не встретиться больше. Да и Ты б не узнала
меня уже. Так зеркала противятся краже,
за неименьем собственных, лиц, освещённых то ли
Счастьем, то ль Скорбью. И все эти строки
без смысла, ибо не будут прочитаны. Самопророки
обречены на визиты внезапные боли –
Их гостеприимство при отсутствии окон
и открытых дверях лишь интригует послов
Её. / Тебе, тоску не окаймляя краской слов,
Из прошлого плодов неистово выцеживал сок он, /
сил не имея выдавить хоть одну из
яблок глазных. Тот, кто, с зеркалом целуясь,
в итоге не сошёл с ума, тем суждено
одним из первых кануть в Лету.
А нас с Тобой не скоро привлекут к ответу –
«Последними умирали те, кто сразу сошёл с ума».
Прости, я лукавлю, метаюсь. Но что,
скажи мне остаётся здесь? Сама
Ты говорила, не вспомнишь, что будет странным
и даже немного пугающим, ежели позже
мы будем помнить друг друга. Но рано
или поздно это б взошло. Быть иначе не может.
Мы закончились (ли?), потерялись, расстались.
Так и не попрощавшись по сути, и не простив-шись.
Вот снова к горлу эти чёртовы комья подкрались,
что тогда не позволили. Ты, лишь мне приснившись
однажды, шепнула всю суть расставанья:
«Для переживших великий блеф/жизнь оставляет клочок бумаги»
..И лоскуты памяти..и невольное век содроганье.
..Что же – первый весь уж почти исписан, вторыми залатаны раны,
нашими колкими почерками завязаны нательные шрамы,
а щекам уже не изведать ласкающей сулящей засуху подсоленной влаги.
Зане это уже не из разряда земного..
И если из глаз моих карих и каплет
однажды, то только от смеха, внезапно
влетевшего в уши. Ни от чего иного.
Что спросить Тебя? О чём попросить?
Твои вопросы придумав, на них же ответить?
Что ж..двукратное да. И нет. / Прошу, умоляю, простить. /
И: поёшь ли Ты на ночь детям?
…
Рука вздрогнет вдруг и отбросит ручку.
Ей не то чтобы лгать слишком претит,
но, на длины фаланг сетуя, метит
вырвать из мозга часовой механизм, что, взбучку
устраивая каждой клетке своим монотонным набатным
Тик-ом, сулит в итоге взорвать-ся;
Хочет вращать бесконечно стрелки его обратно,
не с тем, чтоб не отпустить снова Твой локоть, но чтоб попрощаться.
//Прости, Ты не прочтёшь, но, знаю, бы не рада
была этим стихам и письмам – сощурила
б свой носик и – вот оно: и наказанье, и награда –
кусала б до тех пор, пока бы крови не почуяла.//
Прости. Пишу Тебе. Мысли строка короче.
На письмах всех разбрызган помнящий всё воск.
Как и на нашем фото..Прости..обиженный разлукой мозг
не отомстить, но оправдаться хочет.
…
Не впиши мне за страсть (да ведь Ты и не впишешь)
тратить силы, слова, мысли, деньги, сны. Только
встреча с той до боли феминной полькой –
как возврат векселей тем самым крышам,
голубям своим прошипевшим двукратное «кыш».
Своё прошлое видеть у горизонта, расставив
там, вдалеке, зеркала под нужным углом, лишь
попытка вину искупить, крылья в брюки заправив.
Да и скоро ль дойду? И дойду ли?
И найду ли Тебя там? Прости это всё мне.
Всю оставшуюся жизнь стопам на ходулях
по лестнице, приставленной к настенному зеркалу – не то вме-
сто картины, не то взамен окна.
И рассчитывать лишь на подачки сна.
Вроде Твоих голоса, взгляда, касаний,
беззвучного шёпота, сбывшихся наконец прощаний.
Представлять, насколько Она подросла.
Вспоминать родимое пятно на темени.
Осмеливаться менять глаголы прошедшего времени
на существительные множественного числа.
Прогоняя заир, прогонять по падежам
Воспоминанья. Впадать в схоластику.
Лелеять боль, вручая власть ножам
стирать с ладоней надписи, за неименьем ластика.
Просыпаться непременно позже,
Опасаясь инфаркта: проекций в явь сна – спящего лица овала
Твоего. Позволять будить себя, в себе. Дивясь чувствительности кожи
преданной: до сих пор появляются родинки там, где Ты целовала.
Вывернуть её наизнанку. Начать жизнь заново.
Разгадать все желания и лишиться кома
бы. Сплошное «бы». Не выходит. Неустанно во
мне не сдаёт позиций прошлой памяти кома.
Не вынуть из мозга эти стальные свёрла.
Бетоном и медью залито горло.
Имя, написанное на запотевшем зеркале, дождями стёрлось.
А от запаха гари ноздри спёрло.
Боюсь, что – фантомного запаха гари.
Наважденье, заир, одержимость. –
Всё только сон, в коем будто в пожаре
нетронутый пламенем снимок, отрицающий лживость
всех этих строк. Моё средце
стучит в такт нотам четырёхсот сорока Hhz-ев,
на том конце связи ли, жизни ли, света ли.
Нежностью пальцев моих не быть вам согретыми.
И Времени брезговать моими советами.
…
Я, правда, молю о прощении.
Ты могла бы остаться – теперь-то ведь, знаешь,
мы в этом уверены. – Не течения
против, но на ином берегу вовсе Ты мне киваешь.
Мы не клялись любить друг друга вечно.
Но зарекались предавать забвенью
Будущее наше. И каплями той речки быстротечной
окропили чела друг друга отраженьям.
Я не обманывал Тебя. Я сам ведь верил.
И как Тебя тогда я отпустить позволить смог.
Когда Ты за собой захлопнула не дома – храма двери,
я обличил суть Времени – меня навек покинул мой прокажённый Бог.
Да, я любил Тебя. Неистово, ввека и безусловно.
Да, мы могли обзавестись бессмертьем,
в том смысле, что сомнений черти
остались б с носом. И через четыре года ровно б
поженились, раз так случилось Осенью той самой
настоящей нам неприкаянным вести беседы с тенью
своих иллюзий/страхов. Была б Ты молода и самой лучшей мамой.
Я был бы рядом. – не окажись, как думалось, мы просто наважденьем.
Фальшивкою, игрой, театром.
Прости, за то, что не убедил Тебя в существованьи «завтра».
Его реальности и свете.
Как объяснить теперь всё этим..?
Богов не смея упрекать, вину испил до дна я.
В Твоих глазах во сне укор и нежность..Боже, хватит!
Писать Тебе, искать Тебя не перестану я, родная.
Пускай забвенье слуг своих безудержно истратит
всех – зря это. / Ты ей, молю, не говори
о нас, о мне же – тут решай сама.
Прости меня. Искомкай меня и сотри.
Прости за всё. За то, что не сойти с ума
уже, по крайней мере, точно, вместе.
Моей несостоявшейся Невесте,
Тебе, все жизни верен буду. Боже…
Прости меня..Уже не год, а будто век как прожит.
Ты не знаешь, я вроде бы уже свыкся.
Только смех Её слышу, за зеркалом, всюду.
Но прощенье неведомо Водам Стикса –
как бы Ты не хотела, я вас не забуду. "

// за эпиграфом следует текст сразу с третьей страницы. (как обещал/как просила).