Стихи люблю и много знаю наизусть. Одно что-то трудно выделить, разное нравится. Сейчас вот это вспомнилось:
Голубой саксонский лес,
Снега битого фарфор.
Мир бесцветен, мир белес,
Точно извести раствор.
Ты, в коричневом пальто,
Я, исчадье распродаж.
Ты – никто, и я – никто.
Вместе мы – почти пейзаж.
(С) Иосиф Бродский
Мое любимое... У Лермонтова "Я не унижусь пред тобою", знаю наизусть) Также " И скучно и грустно.." и то, что у меня в "информации о себе" Татьяничевой))
Это мир заменяемых; что может быть смешней твоего протеста.
Поучись относиться к себе как к низшему из существ; они разместят чужой, если ты не пришлешь им текста.
Он найдет посговорчивей, если ты не перезвонишь ему.
Это однородный мир: в нем не существует избранных – как и лишних.
Не приходится прав отстаивать, губ раскатывать.
Ладно не убедишь – но ты даже не разозлишь их.
Раньше без тебя обходились как-то ведь.
Миф о собственной исключительности, возникший
Из-за сложной организации нервной деятельности.
Добрый Отче, сделал бы сразу рикшей
Или человеком, который меняет пепельницы.
Морской курорт, где некий Клаус Блох
рукоплескал в театре некой Гретте.
Потом война, разруха в оперетте,
и этот Рай Беспечности заглох.
В один из дней, устав от перемен
в своем быту и следуя привычке
прогуливаться в обществе Камен,
я прибыл в тот курорт на электричке.
Вокзал. Перрон. Фонтан с фигурой льва,
в чьей пасти матерьяльной формой рыка
торчит наружу пышная трава.
Почтарь стоит, не вяжущий ни лыка,
с письмом в руке, покуда адресат,
супруга отставного генерала,
надев халат, пересекает сад.
Ручей струится в ширину Урала
по Площади, где некогда курфюрст
заведовал постройкой парового
котла, и за углом ржавеет бюст
вождя пролетарьята мирового.
Взглянув окрест в подзорную трубу,
узришь линкор в дыму, сторожевые
две вышки, запустелую тропу,
ведущую туда, где чуть живые
курортники, как родственники - в склеп,
построились в пельменную, и чайки
таскают свежевыпеченный хлеб,
как некогда - гвардейцы “чрезвычайки”.
Руины кирхи в центре городка,
поскольку архитектор был неистов,
торчат обрубком башни в облака
как символ местной секты морфинистов.
Кричат кухарки. Древний ветеран
застыл перед могилою поэта,
отдавши честь, и проржавелый кран
пустил слезу скупую. Скоро лето.
И без тебя. Пустеет променад,
луна взошла бельмом над электричкой,
и я сижу один, склонившись над бумагой,
освещая буквы спичкой.
К лучшему: это ты, ни за что не держишься,
Оnlу уоu (в такси, во тьме), только ты.
Быстро, как яд по воде, перекашивает от нежности
Неопределенные черты.
О, не стой же в глуши над душой, за спиной, закажи забвение,
Сомнамбулический парадиз.
И кораблик, и рыбку златую пущу по вене я
В поисках сладких грез, заводных небес, sеvеn sеаs.
Сердце не разорвется больше при всем желании.
Водка-цыганка сияет, давно суха.
Как ослепительно зимнее солнцестояние,
Непредставимая, чуждая ранее
Бесчеловечная речь, другая судьба, торжество стиха.
Голубой саксонский лес,
Снега битого фарфор.
Мир бесцветен, мир белес,
Точно извести раствор.
Ты, в коричневом пальто,
Я, исчадье распродаж.
Ты – никто, и я – никто.
Вместе мы – почти пейзаж.
(С) Иосиф Бродский
Пароходная сирена,
Дождь, разлука, серый след
За винтом бегущей пены.
Черные глаза - жара,
В море сонных звезд скольженье,
И у борта до утра
Поцелуев отраженье.
Синие глаза - луна,
Вальса белое молчанье,
Ежедневная стена
Неизбежного прощанья.
Карие глаза - песок,
Осень, волчья степь, охота,
Скачка, вся на волосок
От паденья и полета.
Нет, я не судья для них,
Просто без суждений вздорных
Я четырежды должник
Синих, серых, карих, черных.
Как четыре стороны
Одного того же света,
Я люблю - в том нет вины -
Все четыре этих цвета.
Киплинг.
Поучись относиться к себе как к низшему из существ; они разместят чужой, если ты не пришлешь им текста.
Он найдет посговорчивей, если ты не перезвонишь ему.
Это однородный мир: в нем не существует избранных – как и лишних.
Не приходится прав отстаивать, губ раскатывать.
Ладно не убедишь – но ты даже не разозлишь их.
Раньше без тебя обходились как-то ведь.
Миф о собственной исключительности, возникший
Из-за сложной организации нервной деятельности.
Добрый Отче, сделал бы сразу рикшей
Или человеком, который меняет пепельницы.
Вера Полозкова - Это мир заменяемых
Горящая в холодном тёмном доме.
В её душе порхает, щебеча,
Десяток птиц в чарующей истоме.
А в голосе клубничный сладкий яд,
Больней огня, опасней револьвера
Её стальной голубоглазый взгляд,
Волнующий, как поцелуй пантеры.
:)
Однако.... "курфюрст..... ржавеет бюст
вождя пролетарьята"
Интересное местечко.
Типа Выборг?
рукоплескал в театре некой Гретте.
Потом война, разруха в оперетте,
и этот Рай Беспечности заглох.
В один из дней, устав от перемен
в своем быту и следуя привычке
прогуливаться в обществе Камен,
я прибыл в тот курорт на электричке.
Вокзал. Перрон. Фонтан с фигурой льва,
в чьей пасти матерьяльной формой рыка
торчит наружу пышная трава.
Почтарь стоит, не вяжущий ни лыка,
с письмом в руке, покуда адресат,
супруга отставного генерала,
надев халат, пересекает сад.
Ручей струится в ширину Урала
по Площади, где некогда курфюрст
заведовал постройкой парового
котла, и за углом ржавеет бюст
вождя пролетарьята мирового.
Взглянув окрест в подзорную трубу,
узришь линкор в дыму, сторожевые
две вышки, запустелую тропу,
ведущую туда, где чуть живые
курортники, как родственники - в склеп,
построились в пельменную, и чайки
таскают свежевыпеченный хлеб,
как некогда - гвардейцы “чрезвычайки”.
Руины кирхи в центре городка,
поскольку архитектор был неистов,
торчат обрубком башни в облака
как символ местной секты морфинистов.
Кричат кухарки. Древний ветеран
застыл перед могилою поэта,
отдавши честь, и проржавелый кран
пустил слезу скупую. Скоро лето.
И без тебя. Пустеет променад,
луна взошла бельмом над электричкой,
и я сижу один, склонившись над бумагой,
освещая буквы спичкой.
Дмитрий Ужгин
Дело было в январе,
Стояла елка на горе,
А возле этой елки
Бродили злые волки.
Вот как-то раз,
Ночной порой,
Когда в лесу так тихо,
Встречают волка под горой
Зайчата и зайчиха.
Кому охота в Новый год
Попасться в лапы волку!
Зайчата бросились вперед
И прыгнули на елку.
Они прижали ушки,
Повисли, как игрушки.
Десять маленьких зайчат
Висят на елке и молчат.
Обманули волка.
Дело было в январе,—
Подумал он, что на горе
Украшенная елка.
Есть город золотой,
С прозрачными воротами
И яркою стеной...
К лучшему: это ты, ни за что не держишься,
Оnlу уоu (в такси, во тьме), только ты.
Быстро, как яд по воде, перекашивает от нежности
Неопределенные черты.
О, не стой же в глуши над душой, за спиной, закажи забвение,
Сомнамбулический парадиз.
И кораблик, и рыбку златую пущу по вене я
В поисках сладких грез, заводных небес, sеvеn sеаs.
Сердце не разорвется больше при всем желании.
Водка-цыганка сияет, давно суха.
Как ослепительно зимнее солнцестояние,
Непредставимая, чуждая ранее
Бесчеловечная речь, другая судьба, торжество стиха.
о в этот век - преступный и постыдный
не жить, не чувствовать - удел завидный
вышел я, и стал читать стихи.
Мужики спросили: "Кто ты?"
- я ответил скромно "Пушкин".
И опизденели мужики. (С)
как покакал я в горшок
я сидел смотрел в окно
жопой высирал говно
Но я выспался уже,
Мяч ведро дырявый мальчик,
Как хуево без носков.
А я на них срал!
Стране нужны паровозы,
Стране нужен металл!