Раньше одиночество воспринималось легче. Возможно я умел держать баланс. Хотел бы я уметь делать это и на сегодняшний день.

Не ел толком весь день. Первый же кусочек пищи, нанизаный на вилку не имел вкуса. Ничто на столе не имело вкуса, запаха. Необычно. Лишь консистенция и температура. Неудовлетворительно.

Когда я вернулся в комнату, она уже сидела на краю постели, неловко поправляя лямку сарафана, не решаясь посмотреть в мою сторону.

Полунагое, подрагивающее тело, глаза, наполненные страхом, смотрящие снизу вверх, умоляющие. В тот момент она была моим хрупким совершенством. Пальцы крепче сжимают фарфоровую кожу. Будут отметины. Тихий вскрик нарушает такую необходимую мне тишину, вырывая из меня глухое рычание. Её прерывистое дыхание слишком громкое, оно оглушает меня. Я мог бы заставить её замолчать. Больше ни одного судорожного вдоха и тихого стона. Предложение слишком заманчиво. Уже будучи в забытьи, я всё ещё вижу её глаза, чувствую её руки на своей груди, что пытаются оттолкнуть, царапают. Жжение кожи подстёгивает сжать руки крепче, пока её пальцы не соскальзывают на пол. Мягкое касание её безвольных рук - ласка. Осторожно укладываю тело на пол, опуская её веки. Сладких снов.

Тело слегка раскачивается, словно на волнах. Полуприкрытые веки скрывают большой пласт мерзостей, однако, к великому сожалению, обоняние не помогает ничего утаить. Мерзко, грязно. Эти сладкие, тошнотворные духи сами по себе ужасны, а вперемешку с чьим-то перегаром от дешёвого пойла - вдвойне омерзительны. Уцепляюсь рукой за полку, слыша лёгки стук банки консервированной тушёнки, о другую. Однако в следующее мгновение рядом проплывает белая тень, оставляя после себя лёгкий шлейф свежести, который вдыхаю жадно, распахивая глаза, судорожно ища его источник.

Полторы минуты - можно считать везением, что до меня не добрались. Я не знаю, куда бегу, не чувствую ног. Я не понимаю что делаю, в голове лишь одна мысль - уйти отсюда. Сбежать. Не могу понять, откуда во мне столько силы, чтобы, буквально, откидывать со своего пути людей. Путь перекрывает внезапно вышедшая из-за угла медсестра. Среднячок, я не могу разглядеть её лица, когда впечатываюсь в неё, сжимая руками за плечи. Разворот. Она всё портит, она только тормозит, так почему же я тащу её за собой? Залог моей свободы? Её обувь раздражающе скрежечет по кафельному полу. Отталкиваю сопротивляющееся тело, стараясь бежать быстрее. Все коридоры похожи, аж бесит. Словно я лабораторная мышь, которой в лабиринт ставят всё новые и новые стены. Наконец. Я вижу её, вижу дверь. Открыта? Выбегаю на улицу, ощущая обволакивающий меня холод. Он проникает под футболку, штаны, которые имеют раздражающий белый цвет. Сворачиваю в другую сторону. Голые ступни обжигает холод, стоит им погрузиться в снег. Я не знаю, куда бегу, я не вижу. Остался лишь раздирающий гортань холодный воздух. Да две пары рук, старающихся удержать на месте, в снегу. 

Кажется, что я бегу на месте. Ничего не вижу, никого нет. Шёпот нарастает, ввинчиваясь в уши, оглушая. Пальцы сжимают волосы, пытаясь защитить уши. Не могу говорить, выталкивая из глотки обрывки слов и рваные звуки, которые едва слышны. Колени подкашиваются, но поперёк туловища резко обхватывает рука. Из лёгких выбивает последний воздух, когда спина впечатывается в землю. Чужие пальцы сдавливают за шею, а вкрадчивый голос, слышимый будто сквозь толстое стекло, не желает восприниматься, то замедляясь, то становясь совсем уж не похожим на человеческую речь. Рука с шеи пропадает, но теперь запястья прижаты намертво. Не говори, не двигайся, не отводи взгляд. Губы напротив растягиваются в улыбке, больше напоминающей оскал. Он доволен. Запястья чувствуют дуновение прохладного ветра. Я вновь проиграл. Тихий, нарастающий с каждым мгновением, поднимающийся словно из самой глубины его существа, смех раздаётся совсем рядом.

Ослабевшие руки с каким-то трудом отодвигают стул. С каждым выдохом плечи всё ниже опускаются, словно желают прильнуть к полу. Легкий тремор пальцев не мешает, но и не помогает, за что карается кипятком, пролившимся мимо кружки.