Это жаркое лето, которое станет зимой,
беспардонно озвучило наше с тобою молчанье.
Голоса, улетая на юг, где назойливый зной
их давно ожидает, останутся с нами случайно.

Прибывает вода, прибывает большая вода,
скоро выйдут дожди разгибать свои жидкие спины.
Ты, наверное, скоро умрешь, но не бойся, когда
это станет фрагментом почти очевидной картины.

Ты, наверное, скоро умрешь, я умру за тобой
через (странно подумать) четырнадцать лет или восемь,
и огромная память, покрытая страшной водой,
воплотится - теперь уже точно - в последнюю осень.

Будут хлопать, взрываясь, комки пролетающих птиц,
отменив перспективу, себя горизонт поломает,
и границами станет отсутствие всяких границ,
и не станет тебя, потому что возьмет и не станет.

Ты красиво умрешь, ты умрешь у меня на руках,
или нет - ты умрешь на руках у другого мужчины,
это он будет пить твой с лица истекающий страх
три мгновения до и мгновение после кончины.

Треск лесной паутины... по-моему, именно он
воплотится в хрипение свечек в побеленном храме,
где какие-то деньги шуршать не устанут вдогон
мимолетным молитвам, которые будут словами.

Будут камни лежать; их под кожей соленая плоть -
кристаллический воздух для духов подземного горя,
оным, видимо, нравится каменный воздух молоть,
выдыхая остатки в пустыни песочного моря.

И не зная, зачем это все я тебе говорю,
я тебе это все говорю как нельзя осторожно,
потому что умрешь, потому что я песню пою,
потому что нельзя это петь, но не петь невозможно.

Я смотрю тебе в спину, которая движется вдоль
засекреченной улицы в сторону грязного рынка:
между тонких лопаток твоих начинается соль,
поясню - продолжая нетвердую нежность затылка,

ты идешь не быстрее, чем я ухожу от тебя,
ты идешь, отбиваясь ногами от собственной тени,
ты идешь по границы уже неземного огня,
напрягая колени...

Снова ночь, бессонница пустая,
Час воспоминаний и суда.
Мысли, как разрозненная стая,
В вечность отлетают навсегда.

Полночь бьет. Часы стучат, как прежде,
В комнате таинственная мгла:
Если в сердце места нет надежде,
Все-таки и тень ее светла.

Ее волосы пахнут табачным дымом,
Ее губы - фруктовый сок,
Ее тело привыкло к дешевым винам,
В ее жилах течет песок,
Она ходит без обуви по осколкам,
Прячет в сердце свои грехи,
Ее кожа сравнима лишь с лучшим шелком,
В ее письмах - мои стихи.
Я боялся забыть ее сладкое имя -
Неземной аромат росы.
Из распоротых жил вытекает время.
Просто имя ее - Часы.

Ее сердце разбито тяжелым горем,
Ее слезы - жемчужный дождь.
Приговор мой подписан ее рукою,
А перо ее - острый нож.
Ее тело распято на вечной злобе,
В ее мыслях - чужая боль,
Ее взгляд привыкает к текущей крови,
Век уносит ее с собой.
Я боялся забыть ее милый образ,
Ее взгляд неземной красы.
В тишине звучит ее мертвый голос.
Просто имя ее - Часы.

Ее прошлое прячется по архивам,
Ее речи - душистый мед,
Ей хотелось бы сделать меня счастливым,
Ее скрипка лишь мне поет.
Ее призрак бесшумно идет за мною,
Ее сердце стучит во мгле,
Ее осень засыплет меня листвою
И оставит в сырой земле.
Я боялся всего, что со мною было,
Я боялся того, кем был.
Ее вечность - мой дом и моя могила.
Жаль, что имя ее … забыл.

Я таки приготовила маленький тортик по рецепту, случайно найденному в
сети )) Корж и правда получился вкусным, только у краев местами подсох,
но домашние сказали, что все равно неплохо )) А вот крем из пакетика
оказался жиже, чем я хотела. В ближайшее время попробую повторить,
удвоив количество всех ингредиентов, и запекать буду не в микроволновке,
как было сказано, а в духовке. Вроде мощность у моей 900, т.е. 4х минут
по расчетам должно хватать с лихвой, а реально до готовности корж
простоял все 10. Ну да и ничего, будем экспериментировать :))

С некоторой ревностью - и обожанием - смотрю на чужие стихи, читаю их жадно, жалею, что мало хороших, а чаще - пустое плетение рифм и слова, с тоской вспоминаю о том, что уже так давно ничего не писала сама, ни строчки. Ни хороших, ни плохих.

Некоторые мои стихотворения были написаны бессознательно, по инерции. Слова сами собою складывались в голове, я записывала их, не обдумывая - а потом читала то, что получилось, как нечто новое для меня же самой, подчас удивляясь тому, что вышло. С интересом читать свои же стихи, не зная заведомо, о чем они - каково?

Слабее - те, где приходилось мучительно подбирать каждое слово и образ.

Пустота же совсем ничего не стоит. Ее не оправдывает ни время, ни сама жизнь. А я все пытаюсь с ней мириться вместо того, чтобы начать работать.

Лиличка!

Вместо письма

Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
может быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанной дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
давай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят —
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон —
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей
мне нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и на курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
как тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек...
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?

Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.