На могиле, хранящей немые следы
Чьей-то гибели, скорби, вражды,
Воплощение радости и красоты,
Воплощение жизни - цветы!
Взору явит цветок наступающий день,
Свет зари, упования тень.
А могила - лишь мрак пролетающих лет,
Тьму ночей и страдания след.
Что за смысл в безмолвной могиле сокрыт?
Что за голос в цветке говорит,
Если в каплях прозрачных от века дана
Им роса на рассвете одна?
Суждена человеку могила - а Бог
Сотворяет для жизни цветок.
И со звезд отдаленных нисходят в ночи
На цветок и могилу лучи.
Плавно плывут и покоят печаль облака,
Небо укрылось жемчужно-седой пеленою.
Если бы я прикоснуться к нему вдруг смогла -
Я бы тебе протянула звезду на ладони.
Я протянула бы, чтобы однажды звезда
Светом своим безмятежного мира раскрыла
Двери, легенды шептала, чтоб только она
Сон твой заботливо и неустанно хранила.
Вскоре проснется рассвет, и, я знаю, тогда
Я соберу букет лилий - земных, только это
Вовсе неважно... Ведь, знаешь, цветок и звезда -
Словно едины, врачуя земные печали.
Только лишь верь, что судьба им открыта одна,
И что земля - небо в самом его начале.
По холодным тропинкам весны
И московским улочкам
Пробегу ручейком золотым,
Ясно-солнечным.
Пробегу серебристым дождем,
Пухлой тучкою,
И улыбкою детской вернусь -
Доброзвучною.
Пробегу теплым мартовским днем
Сквозь столетия.
И останусь я в сердце твоем
Звезд соцветием.
Мне его пряный пламень пуще январской стужи.
Я не желаю слышать солнца его и света -
Он меня ослепляет и обжигает душу.
Я нененавижу лето. Может, ты знаешь все же,
Где нам искать улыбки, как сохранить в пригоршнях,
Чтобы она не сгибла в птичьих горячих криках?
Я ненавижу, слышишь?! День ото дня - все больше...
Вскоре оно взлютует - зло и безумно лето...
Может, любило тоже сны о зиме когда-то?
Я ненавижу солнце, - помни всегда об этом!.. -
Ведь его первый лучик станет для нас закатным.
Лето грядет, а значит - станет нам вновь возможно
Небо вдыхать с горчинкой - словно без опасений...
Руки твои – желанья, светлые волей Божьей,
Слезы мои - лишь отблеск чистых дождей осенних.
Лето уже ступает, в сердце бросая льдинки,
Тленным своим дыханьем мне опаляя кожу...
..ты за меня не бойся. Я ко всему привыкну.
Вскоре настанет осень. Мне лишь она поможет.
Жечь мосты и не возвращаться.
Я не стану к тебе стремиться,
Да и крылья уже не те...
И ночами не буду молиться
Непроглядно-слепой пустоте,
Забываясь в бездушно-унылом,
Блекло-белом ненужном сне.
За окном - посмотри! - кружится
По-осеннему теплый снег...
Слышишь, Ясная? Я научусь...
Я не буду пылать до дрожи.
Пальцы нервно раскрутят узел,
Зеркала не в осколки - в прах...
Слышишь, Ясная? Мирно засни -
Я не стану твой сон тревожить.
Я останусь - но лишь улыбкой
На холодных твоих устах.
Только разве по воле своей
Люди могут любовь уничтожить?
Слышишь, Ясная? Отблеск зари...
Мы с тобою прощаемся ныне.
Иронична судьба! - как же можно
Погибать нам вот так, поутру?
Только все же немеют губы -
Повторяют родное имя
На проклято-последнем, ненастном
И чуть горько-соленом ветру.
В этом мире, смотри, все так просто...
Мы всего лишь с тобой - не святые.
Только пепел знает, что значит сгореть дотла.
Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперед:
не все уносимо ветром, не все метла,
широко забирая по двору, подберет.
Мы останемся смятым окурком, плевком, в тени
под скамьей, куда угол проникнуть лучу не даст.
И слежимся в обнимку с грязью, считая дни,
в перегной, в осадок, в культурный пласт.
Замаравши совок, археолог разинет пасть
отрыгнуть; но его открытие прогремит
на весь мир, как зарытая в землю страсть,
как обратная версия пирамид.
"Падаль!" выдохнет он, обхватив живот,
но окажется дальше от нас, чем земля от птиц,
потому что падаль - свобода от клеток, свобода от
целого: апофеоз частиц.
покрыто слоем пыли, вобравшей в себя последние лучи закатного солнца.
Казалось, даже воздух пропитался мельчайшими ее частицами. Ряд полок
черного дерева расположился прямо напротив окна, и на них одна за другой
были уложены небольшие деревянные коробочки с прозрачной стенкой –
бабочницы. Коллекция эта славилась редчайшими видами, некоторые из
которых встречались лишь на самом краю земли, в таких ее уголках, о
которых многим из нас не доводилось и слышать за свою недолгую – в
сравнении с бабочками – жизнь.
Некогда эта комната служила своего
рода лабораторией известному энтомологу – человеку, несмотря на
признание, замкнутому, погруженному лишь в собственный
фантастично-иллюзорный мир. Он путешествовал по свету, охотясь за новыми
и новыми видами, и в одном этом видел смысл своей жизни. Он мог
выжидать, не замечая времени, рождения нового экземпляра для своей
коллекции, мог годами искать – ради одного только плавного взмаха
сачком, ради того, чтобы еще одна легкокрылая чаровница оказалась
приколотой к бархатной подушечке и упокоилась под тонким слоем стекла.
Не
перенося вида гусениц и куколок, этой досадной, однако всецело
искупленной природой ошибки, он все же собирал и выводил из них бабочек,
он наблюдал за их развитием и превращением, он знал о них все. Он
только хотел сохранить красоту и получал притупленное болезненное
наслаждение, создавая тончайшие детали очередного своего произведения,
выписывая его бережно и самым тщательным образом. За годы работы он
научился определять время по солнцу – засветло усыпляя крылатых
прохладной струей эфира, вслушиваясь, как трепещет и плавно угасает в
них жизнь; в полдень прокалывая грудку булавкой, вечером - расправляя
одно за другим крыло. На закате бабочка обретала постоянное пристанище в
маленькой коробочке с бархатным дном.
К последнему своему экземпляру
он относился особенно трепетно – это была ночница с оранжево-черным
ажурным крылом, бахромчатым по краю, и жемчужным исподом. Она словно бы
все еще была живой; иногда энтомологу казалось, что сквозь холодное
стекло он даже, как и когда-то ночью, слышит легкий аромат ландыша – ее
последнего и самого счастливого цветка. Он струил прохладный аромат
предрассветного неба и мягко мерцающего в нем, почти прозрачного
полумесяца. Тот, последний ландыш, словно являл собой предчувствие
хрупкого и тонкого первого снега, что, едва явившись, вот-вот исчезал,
легкими свежими каплями уходил под землю, ознаменовав собою приход
нового времени - и это было то чудо, которое хотелось в памяти
сохранить, сберечь, как самую сокровенную тайну. В ландышах была сокрыта
трепетная и неуловимая улыбка самого непреложного, самого непостижимого
счастья, счастья такого, какое только могло быть на земле. Тот, кому
доводилось ее увидеть, уже не умел о ней забыть - она легким ветерком,
едва слышимым касанием, молчаливо-светлым приветливым сиянием навсегда
оставалась с ним.
Энтомолог провел ночь, размышляя об этом и стараясь
смириться с мыслью, что итогом всей его жизни стала встреча с красотой,
не требующей булавки и сладковатого эфира, красотой, неподвластной воле
и свободной.
Светало. Солнечные лучи заскользили по решетчатому
окну. Энтомолог, устало вздохнув, притворил его, позволив проникнуть
сквозь ставни лишь одной скупо белеющей полосе света. Когда она набрала
силу, стало ясно, что в комнате никого не было. Тонкие струящиеся лучи
оттенили только черное крыло маленького мотылька, присевшего на
подушечку ажурной ночницы, и кружащую в воздухе горстку цветной пыли,
переплетенную с ароматом ландышей.
Но, в наше заходя село,
Встречал он, как само тепло,
Улыбки добрые и взгляды,
И много легче время шло,
А мы и вправду были рады –
Но вот зеркальное стекло:
А мы и вправду были рады,
И много легче время шло,
Улыбки добрые и взгляды
Встречал он, как само тепло,
Но в наше заходя село,
Он жил без хлеба и пощады
1987
