"Мы могильщики, ибо позволили вновь заработать в нашей стране крематориям. Сегодня в одной из больниц Польши существует печь, где сжигаются тела детей, еще не успевших родиться... Мы не имеем права проклинать оккупантов, разжигавших в прошлом печи крематориев в Польше, так как сегодня сами делаем то же. Давайте прекратим говорить о тысячах погибших от рук врагов, ибо число убиенных нами в последнее время во много раз превышает число замученных в концлагерях".
Из речи кардинала Стефана Вышинского перед студентами Варшавы, 1985 год
*для справки: аборты в Польше были запрещены в 1993 году. С этого времени была зафиксирована только одна(!) смерть женщины, наступившая в результате нелегального аборта. Это крайне важная информация в свете того, что в России без всякого преувеличения можно говорить о десятках тысяч смертей женщин, наступивших в тот же временной период в результате легализованных абортов.
1. Родители назвали тебя так, как назвали. А какие еще имена они рассматривали?
Думали между Ольгой, Татьяной и Мариной) Склонялись к последнему, но все-таки не могли определиться окончательно и решили позвонить моей тете) Назвали ей имена - и она сказала: "Марина, даже не думайте!" Вот так и получилось ))
Любовь к людям есть самое главное в нашей жизни. Не мечтательная, не романтическая -
но такая любовь, которая становится свойством нашей души, какую мы приобретаем
трудами, взращиваем ее в себе. Любовь как пожелание блага, как милосердие,
любовь - деятельная и проявляемая вне зависимости от того, кем является
человек, оказавшийся перед нами.
Одна женщина, рассказывая мне об отце Порфирии, вспомнила слова, которые он однажды ей сказал: "Многие из вас, женщин, делают так: всю поломанное и ненужное - старые дырявые кастрюльки, мебель, обувь и прочие изношенные вещи берут и бросают в какую-нибудь дальнюю кладовую, запирают дверь и на этом успокаиваются. Но вы не знаете, что придет время, когда все содержимое вашей кладовой обнаружится, и вы предстанете пред людьми в самом неприглядном виде".
IV
Две молодых брюнетки в библиотеке мужа
той из них, что прекрасней. Два молодых овала
сталкиваются над книгой в сумерках, точно Муза
объясняет Судьбе то, что надиктовала.
Шорох старой бумаги, красного крепдешина,
воздух пропитан лавандой и цикламеном.
Перемена прически; и локоть -- на миг -- вершина,
привыкшая к ветреным переменам.
О, коричневый глаз впитывает без усилий
мебель того же цвета, штору, плоды граната.
Он и зорче, он и нежней, чем синий.
Но синему -- ничего не надо!
Синий всегда готов отличить владельца
от товаров, брошенных вперемежку
(т.е. время -- от жизни), дабы в него вглядеться.
Так орел стремится вглядеться в решку.
III
Черепица холмов, раскаленная летним полднем.
Облака вроде ангелов -- в силу летучей тени.
Так счастливый булыжник грешит с голубым исподним
длинноногой подруги. Я, певец дребедени,
лишних мыслей, ломаных линий, прячусь
в недрах вечного города от светила,
навязавшего цезарям их незрячесть
(этих лучей за глаза б хватило
на вторую вселенную). Желтая площадь; одурь
полдня. Владелец "веспы" мучает передачу.
Я, хватаясь рукою за грудь, поодаль
считаю с прожитой жизни сдачу.
И как книга, раскрытая сразу на всех страницах,
лавр шелестит на выжженной балюстраде.
И Колизей -- точно череп Аргуса, в чьих глазницах
облака проплывают как память о бывшем стаде.
II
Месяц замерших маятников (в августе расторопна
только муха в гортани высохшего графина).
Цифры на циферблатах скрещиваются, подобно
прожекторам ПВО в поисках серафима.
Месяц спущенных штор и зачехленных стульев,
потного двойника в зеркале над комодом,
пчел, позабывших расположенье ульев
и улетевших к морю покрыться медом.
Хлопочи же, струя, над белоснежной, дряблой
мышцей, играй куделью седых подпалин.
Для бездомного торса и праздных граблей
ничего нет ближе, чем вид развалин.
Да и они в ломаном "р" еврея
узнают себя тоже; только слюнным раствором
и скрепляешь осколки, покамест Время
варварским взглядом обводит форум.
Пасхальная радость - это что-то невероятное, это
удивительное, ни с чем не сравнимое чувство. Причем я абсолютно уверена, что
моя - еще в совершенно зачаточном состоянии, она не полная, не духовная, не
такая, какой должна быть, но это такое диво - я не помню ничего подобного,
ничего, что я могла бы по крайней мере поставить рядом с тем, что испытываю
сейчас. Да и стоит ли этому удивляться? Это самое большое чудо - Господь,
умерший за нас и воскресший, Своею смертию уничтоживший смерть. "Смерть,
где твое жало? Ад, где твоя победа? Воскрес Христос, и пали демоны. Воскрес
Христос, и радуются ангелы. Воскрес Христос, и жизни есть где жить. Воскрес
Христос, и ни единого мертвого нет в гробах: ибо Христос восстал из мертвых,
сделавшись первенцем из умерших. Ему слава и держава во веки веков. Аминь"
Так заканчивается огласительное слово Иоанна Златоуста, которое читают всякий
раз на пасхальной службе. Это торжество, это радость, это ликование, это победа
жизни над смертью. Я не умею говорить об этом, не знаю, как говорить. Но мне
хочется поделиться этой радостью буквально со всем миром, мне хочется обнять
весь мир.
Бенедетте Кравиери
I
Пленное красное дерево частной квартиры в Риме.
Под потолком -- пыльный хрустальный остров.
Жалюзи в час заката подобны рыбе,
перепутавшей чешую и остов.
Ставя босую ногу на красный мрамор,
тело делает шаг в будущее -- одеться.
Крикни сейчас "замри" -- я бы тотчас замер,
как этот город сделал от счастья в детстве.
Мир состоит из наготы и складок.
В этих последних больше любви, чем в лицах.
Как и тенор в опере тем и сладок,
что исчезает навек в кулисах.
На ночь глядя, синий зрачок полощет
свой хрусталик слезой, доводя его до сверканья.
И луна в головах, точно пустая площадь:
без фонтана. Но из того же камня.
