____***____
Ты позвонил мне: "Я на крыше.
Переночую.Странно.Счастлив.
Тут рядом пара.Проводил.А
теперь ко сну". Пристыжен
мною был,за об участии
моём отсутствие посыла.
Потом просил не обижаться.
Чего уж год как от Тебя не слышал.
На том и кончили беседу.
Я закурил. Сколько ж ещё сужаться
моим мирам,зрачкам и крышам,
(-сколько ещё гвоздей им в спи'ну) ?!И ответа
нет.Его бы мог придумать.
Здесь сидя.И пачкая тетради.
Как захотелось прочь от всех умчаться!
(Ну,разве только, с ней и зеркалом) И су'меть
сказать Тебе: я,правда,верю,ради
того,чтобы любить,совсем не стоило прощаться
Нам.Ведь мы могли иначе.
- Наверно,ложь. Наверняка.
Ты прав..я виноват во многом..
Я признаюсь: тот,кто заплачет,
увидев в зеркале "Прощай." в зрачках,
тот и имеет право зваться Богом.
©_28-29.V.2011

"Слизывая с Тебя последние капли противостояния ночь кладёт Тебя в объятия сна. Ты засыпаешь, спишь, мерно посапывая. А она сидит на кухне, в сплошной темноте, сквозь которую робко пробивается прямой седой свет ночного прожектора, накалённого за день солнцем, несмело касаясь лишь её запястий, локтя, ладони, ногтя, сигареты, дыма, но только не лица. Ты спишь, она же сидит на кухне, забросив ногу на ногу, манерно медленно курит и ехидно улыбается, губами, щеками, скрытыми непроглядной густой тьмой. Она счастлива. Счастлива от осознания своего обладания Тобой. Её разрывает днём от чувства «этой тупой блядской жажды обладания» и ревности. Но с заходом солнца она с безмерным трепетом отомщает им, всем этим прозожим, коллегм, соседям, приятелям, девочкам всем, шлюхам. Она ликует, молча и величественно.
А утром только и есть, что утро. И проснувшись, вспоминаешь фразу, некогда прочтённую невесть теперь где, что всплывая из недр памяти, медленно, тихо, но отчётливо прошёптывается, на выдохе так: «Вся аргументация в целом: я потерял себя в Ф. » . И далее, тут же, утро вступает во время, так же, как Она некогда в этот дом – неуверенно, стесняясь, но с еле уловимым трепетом счастья в груди, позже покинув его однако уверенно, твёрдым шагом, решительно и окончательно, безвозвратно и без вести. Так ведь и время покинет его, Твой дом. Когда-нибудь, скоро ль, долго ль, когда сам Ты сростёшься с ним, вростёшь в его кубатуру, то ли от какого-нибудь нелепого запущенного недуга, то ли от исчерпанности полок для книг, либо от захлёба слезами/словами, что не смели вырваться раньше, и теперь единым всплеском погубят Тебя, исчерпают и Тебя.
А пока только утро.
И вечером, перед сном, Ты всё-таки вспомнишь, откуда же фраза та, и уснёшь, в постели, с открытой страницей отчаянно искренних дневников третьиюльской галки.
А пока только... И только оно."
©_III-IV.2011

Это было, видимо, удушье. Я внезапно проснулся. Резко поднял грудь с постели, и так, полусидя, жадно-жадно глубоко вздохнул. Я глотал воздух с бешеной скоростью. Через несколько секунд только, я заметил, что вокруг сплошная тьма. Настоящий мрак. Я такого никогда раньше не видел, кажется. Я окунался постепенно, дико озираясь вокруг, в немеющий ужас. Я встал. Попытался сделать шаг. Но такой плотной тьмой обступило меня пространство, что было до дрожи страшно даже пробовать идти. Я всё ещё, теперь уже и из страха, недоумения, тревоги, хватал иссохшими губами кислород. Давило в висках. Ярый стук. Такой отчётливый и ясный. В висках и ушах, то есть ушные раковины пульсировали так, казалось, будто барабанные перепонки стали таковыми буквально – это не были звуки извне. Меня охватила паника. Я испугался и её. И попытался сделать медленный глубокий вздох, выдох, успокоиться. И вот тут, как раз-таки, уже услышал голос. Неизвестно откуда даже: невозможно было определить сторону, в которой находился его источник. Будто в центре огромной акустической стереосистемы, состоящей из тысяч динамиков. Я ошарашенно начал вслушиваться, ибо то ли громкость была невелика, то ли какие-то неуловимые помехи, или же я уже слишком терялся, из-за всей этой ситуации. Я улавливал: «Если ты почувствовал запах гари. . . это ведь необязательно значит, что пламя ещё не погашено?..». Голос был мужским и мне незнакомым. Он не был механического происхождения или подверженным обработке – он был живым, нисколько не беспристрастным, он был настоящим и с приятным тембром. Затем: «Но разве ты не ринешься за ведром, не наберёшь в него воды и не помчишься в сторону пожара?..». – К концу фразы прозвучали такие отчётливые нотки чего-то подобного на смесь иронии, насмешливого незлого едва ли презрения, и сарказма. Хотя, скорее, некое искреннее участие было в голосе, понимание и ирония. Да. Меня обескуражило всё это. Я ничего не мог понять. Из-за тревоги, понемногу отходящей, правда, я не улавливал смысла. Какая-то банальная нелепица. Потом, несколько секунд, была, не скажу, тишина, но просто голос умолк, да и звуков вроде не было никаких. Однако было ощущение, что в уши всё ещё влетает что-то, почти осязаемое, так же, как ложился в них тот голос. Дрожь физическая унялась, но паниковать начинало моё сознание. Казалось, отрываюсь от действительности, немножко так, постепенно, будто отрываясь ступнями от пола. Но появление голоса, через всего несколько секунд после исчезновения, несколько отрезвило меня, я перенялся с ноги на ногу, и убедился: я стою, босиком на поверхности холодной, влажной немного от пота ступней, твёрдой, похожей на керамическую плитку. Жадно и с некоторой опаской одновременно вслушиваюсь в голос: «Я не прощаю тебя...» – несколько ожесточённо и с огромной тяжёлой, казалось, паузой после. Затем: «. . . Лишь потому. . . что. . . мне. . . не за что тебя прощать. . . » – множество оттенков этой и последующих фраз врезалось мне в память, но описать их невозможно. Меня ухватывал этот монолог. Я теперь без страха ловил эти звуки, этот чуть сменившийся тембр – я даже вдруг было подумал, что голос уже другой, но нет – этот же, определённо. Просто, казалось, он был так богат и глубок, что менял интонации и слегка тембр в совершенстве. – «Ты сможешь уйти, обретя покой, лишь если ты. . . простишь. . . себя самого. . . ». Я слушал дальше. Голос снова начался, как-то странно то увеличиваясь в темпе, то замедляясь. Я слушал, ещё не зная, что это уже диалог – совершенно иной голос, полный отчаянья и боли, настолько отличный от звучащего до этого, ироничного и в то же время участливого, ответил позже первому. А пока я слушал: «–И ведь не важно, кто решает...Не важно в чьих руках была твоя жизнь. . . В твоих. . . или. . . НЕ в твоих. Ведь всё для главного. . . В итоге.» – «Ни черта!!?» –«И ни ангелов. . . кругом. . . Прощай.». И тут я внезапно, за несколько секунд до конца фразы, увидел(!), будто открыл глаза наконец, свои губы, движущиеся так, будто это они говорят последнее слово. Я не знаю, что на меня так внезапно нашло, не могу вспомнить, но, кажется, я в секунду понял о чем речь, будто один из голосов был моим собственным, я почувствовал что-то всеобъемлющее всего меня, я будто другим стал или собой самим, наоборот же: «– ...Прощай.» – и я тут же, мгновенно, со всего размаху, полный неосознаваемой даже ненависти и досады, ударил себя, того, напротив, который так же иронично улыбался – послышались сразу же странные неясные звуки, показавшиеся мне похожими на бормотание бегущего горного ручья или негромкое лепетание тысяч маленьких колокольчиков, приглушённо так, и боль в руке, ужасная боль. И уже снова этот мрак. А я даже не успел явно осознать, обратить внимание, и оглядеться за те секунды, доли мгновения, в которые я всё же видел, ясно, резко, чётко. Я слышал эти звуки, окунаясь во тьму, и падая на пол. Затем, я снова, видимо, уснул. Дальше ничего не помню. Через несколько часов меня нашли, валяющимся в утробной позе на керамическом полу ванной комнаты, усыпанном множеством осколков висевшего ранее на стене на уровне метра широкого зеркала, осколков, испачканных кое-где буроватой жидкостью, где-то отражением моего нагого тела, где-то уснувшей и нежной пылью.
XI-XII.2010

– Марк, а во сколько Ты завтра выходишь?
– Ну. . . встану примерно в четыре, пока оденусь, покушаю и соберусь. . . выйду около полпятого. А что Ты хотела?
– М-м-м. . . А можно. . . с Тобой?
– Мэри, малыш, ну Ты же должна понимать: это слишком рано для Тебя, Тебе станет скучно. Там комары, в конце концов, и потом, Тебе завтра ещё и в школу.
– Но, Марк. . .
– Нет же!..

. . . Есть нечто сокровенно сакральное в ужении в тусклом одиночестве. Очень ранняя пора. Идёшь к озеру и наблюдаешь, как недавно царящий мрак уступает трон ещё непоявившемуся взору солнцу, как только что пустовавшие углы улиц заполняются чем-то, будто живым, и такая сладкая тоска одолевает, нечто тягучее и тёплое течёт по жилам своим, по жилам улиц, города, неба. Приходишь на берег, приветливо машешь одному единственному «соратнику» на противоположном берегу, ещё не разложив удочки, бросаешь жирное тесто в воду: сперва подальше, затем ближе. Я никогда не считал себя рыбаком, даже любителем. Так сложилось, что с отцом на рыбалке бывал не часто, притом давно. Каких-то особых премудростей не ведал, немного перенимал «приёмы» и принимал советы всегда разговорчивых забавных мужичков, удивших рядом. С другой стороны, я искренне понимал то удовольствие от процесса ужения, от всех приготовительных процедур, от этой необходимости просыпаться вместе с солнцем, стоять так одиноко, сконцентрировавшись на красном хвостике поплавка, и пойманная рыба лишь придаток ко всей той эйфории, которая наполняет нутро и согревает в это зябкое безветренное утро.
Я давно не рыбачил. Однажды, соскучившись по этой гармонии, явно не осознавая, правда, этого, решил сходить на озеро, недалеко от дома – минут 15 пешим ходом. Я проснулся, собрал вещи, нехитрый паёк, перекусил и отправился в это . . . путешествие. Да, точно, для меня это было будто в первый раз, и чувство будто уходишь в поход за приключениями…

Мэри моя младшая сестра, первоклассница, живая, бойкая, болтливая, милая, со светло-русыми, подвыгоревшими за лето хвостиками, маленькая врединка. Когда она родилась, я, как это и случается со старшим ребёнком в такой ситуации, немного ревновал. Мне было почти столько же лет, сколько Мэри сейчас. Застряли в памяти моменты, когда мне доставляло некое странное потаённое вибрирующее в груди удовольствие причинение ей физической боли. Многие законы жизни были ею познаны, не сказать усвоены, через призму боли. Помню, у неё появились зубки, она с маниакальной жадностью грызла всё, что ни попадись под её крохотные ручонки. Мы игрались. Она хватала мои пальцы, стремясь укусить их. Я брал её маленький пальчик, придерживал под своим и подносил к губам. Она, радуясь податливости «жертвы», впивается зубиками в палец – за долю секунды до «атаки» я сдвигаю, убираю сверху свой, оставляя один лишь её указательный, который и бывал в итоге укушен. Какое же неописуемое выражение глаз в этот момент было у Мэри, хныкающей от боли и недоумения, во взгляде появлялись искорки понимания, истины, до того не предполагаемой. Она не сразу научилась раскусывать этот неприятный фокус. Но позже её уже нельзя было «одурачить». Мэри даже, однажды, сама решила проделать этот фокус со мной. Но осознав, что я, будучи старше её, знал о подвохе, она поняла нечто подобное, будто своей теперь усвоенной осторожностью, приблизилась к правде этого мира. Помню, я также был несколько одержим идеей научить Мэри ходить. Я занимался с ней каждый день. Родители с умилением смотрели на старания старшего брата, приговаривая, правда, что ей рановато ещё ходить, вроде. Я не сдавался. Я придумывал новые и новые способы увлечь Мэри в эту «игру». Помню, спустя некоторое время упорных тренировок, обложив вокруг по ковру подушки, поодаль от острых углов, я, сидя на противоположной стороне ковра, звал её к себе. Она ползла ко мне. Я помогал ей встать на ножки, и она понимала, что от неё требовалось. Она делала несколько несмелых шажков навстречу и, не удержав равновесия, падала на ковёр, и начинала плакать. Я успокаивал её, и мы продолжали. Она сперва нехотя, но, пискляво смеясь от ощущений, подаренных мгновениями ходьбы, вновь увлекалась, до нового падения. Спустя ещё некоторое время она всё же смогла пройти через весь ковёр, туда и обратно, и. . . каким же всё-таки счастьем воссияли наши с нею глаза! Она гордилась своим умением, достижением, и уже знала, что боль неизбежна настолько, насколько не зря…
Сегодня было прекрасное утро. Даже улов таким внушительным не был уж очень давно. Было уже около одиннадцати, я, переполненный чувством удовлетворения и проголодавшийся, принялся собирать пакеты, банки, ведро с рыбой (попались довольно неплохие, годные даже для пожарки, мелкие же отдал снующему рядом пожилому коту с аристократической походкой и нестерпимо длинными усами) в рюкзак, складывать удочки. Кажется, часом ранее поблизости со мной пришёл удить один на удивление и мою радость неразговорчивый старик. Теперь же заметив мою упоенную подготовку к уходу, он, как-то чересчур осмысленно вперясь то ли в поплавок, то ли в водную рябь, заговорил:
– Ты никогда не задумывался, почему кочет, едва проснувшись, встрепенув крылами, орёт во всё горло?
Я, немного опешив, решил поддержать беседу с этим милым седым стариком, с едва проглядывающими из рукавов его потрёпанной коричневой куртки бледными шрамами, вероятно, от ожогов; всё равно ведь пока собираюсь ещё:
– Нет… Быть может просто с тем, чтобы окликнуть сородичей поблизости, которые ему и отвечают, протяжно и, кажется, со смыслом.
– Но ведь даже коли сам в селе, допустим, на слышимом ему расстоянии лишь он один. Что тогда побуждает его наполнять это расстояние своим четырёхсложным кличем?
– Возможно, это. . . что-то вроде инстинкта?
– Хорошо, положим, это инстинкт. Но любой инстинкт должен быть оправдан, сперва, по крайней мере, пусть и став позже несколько атавистичным. Так, если это и инстинкт, в чём его смысл? Значение? . .
Я удивился словарному запасу старика и не на шутку попытался задуматься. Что-то не выходило. Но все вещи уже были сложены. Я стоял с рюкзаком на плечах. Ничего не приходило в голову.
– Не знаю. . .
– Ты подумай как-нибудь. Уходишь ведь уже? Ну, бывай.
– До свидания – попрощался я. Постоял ещё несколько секунд, наблюдая за дрожью поплавка – вот он уже исчез под водной волнистой гладью – самый трепетный момент – знать, когда именно уже пришло время вскидывать удило к небу – старик дёргает и вытаскивает довольно неплохую рыбёшку на крючке. Я поворачиваюсь и неторопливым прогуливающимся шагом ухожу в сторону дома по истоптанной песчаной тропинке, выведшую меня из небрежно распластанной вокруг маленькой деревеньки, домов тридцать, к оживлённому асфальтовому шоссе, перешёл его, следуя подмигнувшему светофору, прошёл через двор, уставленный множеством детских игровых площадок, поднялся на лифте и зашёл в квартиру. Никого не было дома. «Родители на работе, Мэри ещё в школе.» Я переоделся. Принял душ. И выложил улов в наполненную прохладной водой ванную. «Пусть Мэри придёт и посмотрит на живых рыбок» – улыбаясь, подумал я. Разделся и лёг в постель, намереваясь поспать до часов трёх. Уснул.

Когда Мэри подросла, да и я, не отставая, ревность бесследно улетучилась. Мы общались с ней, в основном, позитивно. Я старался быть хорошим братом, играл с ней, часто жертвуя своим временем, возможностью провести его со сверстниками, улыбался ей, когда хотелось от чего-либо плакать, не стыдясь, знакомил её со своими друзьями и подругами. Те же, в основном, последние, были в восторге от этой «милой малышки». Девчата общались с нею, находили общий девичий язык друг с другом, интересы. Я старался быть хорошим братом. Но, зачастую, моя «неврастения» портила на некоторое время наши отношения. Я цеплялся ко всякого рода мелочам, распылялся, взвинчивался, истерил. В какое-то время я сдавал и срывал на маленькую Мэри свои проблемы. Я провоцировал её. Потом же злился. Доводил до слёз. Портил настроение. Но я отходчив, и уже через несколько минут после «аффекта» сам уже плакал, прося о прощении. Мне было ужасно стыдно, ещё более больно. Такие ситуации повторялись довольно часто, позже уже реже, затем очень редко.Я люблю её. Но овладевшее мной равнодушие ко всем близким, родным, друзьям, знакомым проглядывается и в нашем общении. Я боюсь этого. Боюсь, что слишком рано она может получить этот урок равнодушия мира, я не хочу ей этой боли. Я буду хорошим братом. Я постараюсь. Иначе. . .

Проснулся на час ранее запланированного, как это и бывает во время дневного отдыха, видел сон, точнее запомнил его. Промотав его в памяти, на секунду задумался и потянулся. Слез со второго яруса нашей с Мэри кровати. Прошёл на кухню, приготовил чай, отпил немного скромными глотками, желудок напомнил мне, что я так и не покушал до сих пор, тишина – что дом снова пуст. Подумав, что Мэри, видимо, уже пришла со школы и гуляет теперь во дворе, взял чашку и вышел на балкон. Облокотившись о раму распахнутого окна, начал искать среди множества детишек Мэри. Не найдя – наверняка, играет в прятки в соседнем дворе – пошёл в ванную посмотреть на свой утренний улов. Войдя в ожившую от света ванную комнату, я увидел с десяток всплывших рыб, розоватую воду, и плавающие в ней выдавленные рыбьи глаза. Я не смог сделать и вздоха, сдавило грудь, виски под тысяченьютонным прессом. Я смотрел на всё это, ужасаясь и пугаясь чего-то, чего-то, что это может значить. Через пару минут я пришёл в себя, не обтерев сандалий, собрал в ладонь все глаза. Медленно вышел на балкон. «Вон она, такая радостная, бойко резвится с подружками, катается на качели, волнистые солнечные кудри купая в игривом сентябрьском ветре, смеётся, что-то лепечет. Она ребёнок. Совсем ещё ребёнок. И. . . кажется, счастлива. Но что-то в её маленькой светлой головке скребётся, что-то свербит в её хрупкой груди, что-то, что пока ещё прячется, где-то глубоко, в её голове. Что-то идёт не так. Что-то живёт в ней, отравляет её.» – подумал я. И, не сводя взгляда с копошения детворы на залитой солнцем улице, бросил холодные глаза со скользкой ладони в рот. И проглотил. И улыбнулся.

©_IX.2009/II.2011.

Ненавижу. Ненавижу. Уже. Устал.Правда.Это слишком.Раньше терпел.Зацикливаясь на своих выгодах.Теперь так не могу. И не хочу верить,что всё снова именно так.
Ненавижу,когда я заменитель лишь,чёрт возьми. Последний год:
1-поссорилась с парнем - мы гуляем;
2-рассталась с парнем - мы вместе,сошлась с парнем - мы теряемся,совсем;
3-скучает,хочет быть с ним,но не выходит,он её не хочет,они уже давно закончились - мы вместе, все "скучаю", посланные мне,в идеале ему,на самом деле,ему лишь,просто сказать хоть кому-нибудь "я тоскую",потому что ему нельзя,иллюзия преданности,Господи.
4-никого после меня уже третий год не было - звонит,ищет встреч,обманывается,что до сих пор любит.
5-...
Да,Господи,сколько ж вас???А меня ли хватит,дорогие?Как достало быть сурогатом Настоящего,жалким ли,успешным ли - не важно.Как достало быть временным. Никто из них не любил именно меня.Они просто ценили,что я рядом,им это было необходимо. Да,на самом деле,им нужно было признаться себе и продолжить жизнь,а не останавливаться. Использованный. Неодноразовый что,рады небось???А не брезгуете-то использованный ранее брать?Да,нет конечно!Я ведь КАЖДЫЙ раз после того,как вам уже ненужно,проходит необходимость заменителя использования,я ведь отправляю себя на переработку.И снова будто новенький. На прилавочке. Фаллоимитатор бля.Мужика ищите. Оставьте его,игрушку, там,на прилавке.А я..а я разве и есть этот иммитатор??Последний для того и создан был,чтоб его использовали в замену.А РАЗВЕ Я для этого здесь??? Априори товар-заменитель???Ну ,нет уж,любезные.Я полноценный себе товар. Я сам чего-то стою.И меня МОЖНО любить просто,именно меня. Именно за то,что я есть,и не потому,что Его сейчас рядом нет.  Именно за то,что я есть.всегда.А не только,когда плохо/хорошо/скучно.Безусловная любовь зиждется лишь на одном никогда не озвучиваемом условии - взаимно.любить.друг друга.без условий.взаимно.двусторонне.заодно.
И если это снова,если это снова правда..я не дожидаясь окончания срока эксплуатации,отправляю себя на переработку.
/Adios,Amada.

А завтра,конечно,всегда обозримей в перспективе вчерашних сумерек,нежели сегодняшней полнолунной полночи и неутолимых клетками и без того озябшего мозга неотступных мыслей о саморазрушении и иллюзорной возможности обстоятельного в конструкциях и внешнем облике исчерпывающего самопознания,не жалеющих ни эпителий,ни dura mater,доводя до осознания появления у дыхания признака поверхностности,и внушая,неустанно намекая на приближение той самой комы,комы столько стерпевшего и сгнивающего в пиру Эриний,нещадно атакуемого блоха'ми мозга.

12 января 1911.

Хочется писать всякий бред. Или
Элегии другу/собственным призракам.
Хочется писать всякий бред.
Иначе, попросту, не выходит.
Хочется услышать крик иволги.
Закончить курсовую. Лета.
Хочется закурить. Выучить
Наизусть пару эссе Бродского.
Хочется научиться думать.
Нет – выражать свои мысли.
Хочется научиться говорить.
Хочется, непременно, в Швецию.
Безусловно, осенью.
Хочется жить в мотеле,
Захудалом, но недалеко от центра.
Хочется мощёных дорог и рассветов
На разводных мостах.
Хочется ей всё рассказать.
Как есть. Как жить со мною таким.
Показать всех скелетов в камине.
Хочется иметь в распоряжении друга,
Сумевшего б мне сообщить
О смерти матери, к примеру.
Хочется слышать правду.
Хочется избавить от пробок уши.
Хочется каплей и насморка.
Чтобы петь в унисон с пьяной
Дирижёр-(кой) со вторым высшим.
Хочется каламбурить. Не
Хочется каламбура.
Хочется искупаться. Найти сигарет.
Хочется, чтобы она не злилась.
Хочется быть послушным тираном,
Одиноким бомжом-деспотом.
Хочется перекусить. Чтобы
Не оказалось вдруг, что я в шорах,
Уверенным будучи в наличии
На темечке третьего глаза.
Хочется работать на радио. Либо
Записывать, как читаю Бродского,
На худой конец. Хочется
Всё это выплеснуть. В рифму
Никак не высовывается.
– Надо меньше читать «Дебют-антов».
Надо учить английский.
Надо читать больше классиков.
(вкупе с немецким.)
Надо послушать Гёте и Одена.
Надо раздеться и смотреть за
Снами, как за детьми.
Хочется, чтобы никто не заметил
Здесь разницы в хочется/надо.
Ибо её здесь нет.
(Если это вообще кому-нибудь важно.)
Хочется, чтобы с ней всё сбылось.
Значит, чтобы я сбылся (– не эгоизм).
Хочется кивка объективности
В знак одобрения. Хо-
-чется не прерывать разговор словами.
Хочется при’нять душ и случайно смыться.
Хочется, чтобы он не обиделся,
Что задерживаюсь с визитом,
Разменивая на эти строки.
Хочется выйти наружу.
Вылепить из глины ку’киш.
Хочется позвонить девочке-
Художнице – (пожалею ведь) –
Хочется ещё от неё картин.
Хочется проспать семнадцать часов
И просмотреть всю «Бригаду»
заново. Хочется Нового Года
и августа. Хочется быть в ней.
Хочется её под кожей(.)
Разогнать п’о кругу до посинения
Вен. Хочется перемен.
Помириться с зеркалом
И купить ту самую книгу.
Хочется целых одиннадцать минут.
Быть исчерпанным, притворяясь
Сукой, ковшами её ладоней.
Хочется избавиться от косоглазия.
Не хочется отпускать близорукость
Из виду, дистиллируя зрачками слёзы.
Ставить на стол и, естественно, прогорать –
На стульях вышло бы проще.
Хочется не выключать во’ду в кране.
По капле чтобы, часам электронным
Не вторя, но выступая суфлёром.
Хочется пастилы – да, той самой.
Хочется перестать сгрызать обратную сто’рону губ.
Не думать о завтра, детях и безнадёжности
Власти теней в перспективе сестрёнки.
Хочется рисовать восемь лет телевизор,
Написать книгу об этом и разбогатеть.
Хочется не ссориться с раками –
Очень не хочется их обид.
Хочется уметь рисовать. И перестать
Водить шваброй по’ водной глади.
Хочется писать всякий бред.
Хочется вернуться во вторник
И поздравить тебя с Днём Рождения
вовремя.

//25.05.11.//

— У вас несколько упрощенные представления о любви. Это не просто смена отдельных ощущений…
—Я подумала, что все мои любовные переживания сводились именно к этому. Внезапное волнение при виде какого-то лица, от какого-то жеста, поцелуя… Упоительные, не связанные между собой мгновения, — вот и все, что сохраняла моя память.
— Это нечто совсем иное, — говорила Анна. — Это постоянная нежность, привязанность, потребность в ком-то… Вам этого не понять.
©_ Франсуаза Саган,Здравствуй, грусть

Мне казалось, что женщина не должна говорить мужчине, что любит его. Об этом пусть говорят ее сияющие, счастливые глаза. Они красноречивее всяких слов.© Э.М.Ремарк