Ведь я из лука стреляю ворон.
Я слышала, как тикают часы у меня над головой, и в соседней комнате хозяин переговаривается с просящим ночлега бардом. Я представила, какая у него красивая кельтская арфа. Мне захотелось встать и упросить его дать мне инструмент, просто потрогать.
Разумеется, никакой кельтской арфы у него нет.
У него, наверное. гитара.
Темно было, хоть глаз выколи. Я думала о кельтской арфе, о друидах, о том, что наш бард уж никак не посмеет сочинить сатирическую поэму о хозяевах "Родового гнезда". Мне совсем не нравилось это название. Вот совсем.
Я думала о лугах той стороны за лесом. О том. что завтра непременно туда отправлюсь.
И решила, что стану лучницой. Напрошусь, чтобы музыкант взял меня завтра с собой, втайне от хозяина. И уйду.
На утро я сделаю лук и стрелы.
- Сегодня со мною океан, - говорила она. Я безоговорочно ей верил.
- И как же мы будем дышать? - спрашивал я.
- Тихо... - она поднимала голову к огромной люстре под потолком, запрокидывала руки и начинала что-то мычать, какую-то мелодию.
Я молчал. Потом, не отрывая от нее взгляда, неумело подвывал. Никогда не мог угнаться за переплетением звуков. но так старался.
- Разве ты не слышишь океан? Не слышишь как мимо тебя пробегают стаи рыб. разноцветных блестящих. не слышишь солнечный луч, прорезающий толщу голубизны? Не слышишь летящих скатов и акул? Посмотри на пестрящее дно, разве ты не слышишь?
Я закрывал глаза.
- Слышу, - говорил я, - конечно, слышу.
У нее были синие-синие глаза.
Какое там "наверное"?
Он совершенно точно не специально. Я начала жалеть его гораздо раньше. чем
она. Когда он сказла. что коллекционирует маленьких насекомых с
красивыми крыльями. Это было так жалко и отвратно, что мне захотелось
передушить всех коллекционеров по очереди. Они все непременно носят
очки. не те. которое сидят на носу. а другие. В них они специально
выглядят умнее. на обратной стороне стекол. они читают названия видов и
подвидов. Мне выворачивает наизнанку от этих серых очков.
Такие очки не снимаются. Их нужно бить прямо на лице. Царапать их когтями, стучать
по ним молотком. Когда снимаешь такие очки. осколки сыплются прямо в
глаза. От этого слепнут и кричат. Снять такие очки все равно. что стать
калекой на всю жизнь. а может и на следующую и ту. что будет после.
Мне было жаль Калибана с его серыми бабочками, он точно, совершенно точно
видел их серыми. Как и небо. как июльское и августовское. декабрьское и
февральское. Совсем серое, представляете?
Как все-на-свете.
О чем вообще наш разговор?
Кому ты говоришь?
О правде, трудности невзгод,
О вере в светлое добро.
Ты так ратуешь за него,
Что чуть ли не кричишь.
И я киваю тебе, друг,
А в мыслях блажь, да тишь.
Ты говоришь о пользе дел,
О гордости смиренной .
О том, каков чужой удел,
Того, кто лгал, того кто вел,
Разгулье в жизни бренной .
Меня захлестнуло тепло. Отнюдь, это были пошлые слезы, которые появляются в хорошо подвыпившем организме, когда брат любой, у которого есть кружка и хриплый голос. Только вместо кружки и голоса, в моем зажатом мирке стали появляться улыбки и неохотные фразы. От них крылатая душа расправляла лежалые перья, потягивалась и устремлялась вить гнезда, разнося трепещущее добро. Пьяные слезы были внутри, а снаружи я просто улыбалась.
Когда рыжая звонит в дверь и кладет на стол шоколадку, мне уже не хочется ничего, кроме умереть. Рыжая делит липкую плитку, наливает чая и начинает говорить. Она становиться такой домашней, что мне хочется обнять. Я почти ее не слушаю. Она, то возмущается, звенит своим возмущением, то наоборот давиться смехом в горячий чай.
Сходящими с ума по лету;
Несясь, словно цунами,
Между нами.
Удивительная планета.
Молчание - яркость той встречи,
Когда ничему не удивляешься,
Но улыбаешься.
И как ребенок задуваешь свечи.
Мать скрипела чемоданом. Хлопотала за моей спиной, развешивая хрустящие рубашки в маленьком шкафу. Потом цокнула языком.
- Вешалок у них, как на покойников, - сказала она.
- Ага, - с матерью я соглашаюсь, потому что она всегда права. Она умеет доказывать, умеет убеждать. Да и не соглашаться с ней - себе дороже.
Когда я повернулся лицом, она стояла и постукивала пластмассой об руку.
- Сходи - скажи.
- Мам, к кому мне идти? – тяжело, грузно.
Она вздохнула и бросила рубашки на чемодан. Вышла из себя. Ведь дорогая была тяжелой, в самолете нам дали сырую рыбу и остывший чай, на улице моросил дождь, и колесики от сумок забрызгали ее любимые брюки, такси долго не приезжало. Прямо черная полоса.
Она быстро взяла что-то и ушла в ванную. Я отвернулся к окну.
Практически центр города, если бы мы прямо сейчас отправились гулять, то встретили бы кучу народа, не смотря на противную погоду. Прямо напротив меня желтый дом с белыми окнами, блестит сырой крышей, стекла чистые, словно невидимые.
Когда все рассыпаются по коридору, я иду навстречу своему знакомому. Он из тех самых людей, от которых много проблем и шума, которые говорят смешные и нелепые вежи свистящим голосом и тех, что обходительны, когда им это удобно. Я распахиваю руки, делая вид, что хочу его обнять. Нисколько не сомневаясь, что он поднимет брови и пройдет мимо. Он так и делает.
Я отвешиваю свободной рукой подзатыльник.
Одна моя подруга говорила, что это совершенно утомительно, скучно и душно. В ответ на это, в моей голове образовался огромный шар, который с треском лопался, унося остатки здравого смысла. О чем ты, родная? Это же та самая шумная тишина, то самое уединение, когда в руках у тебя только запах хлорки и мыла. Захлебываться в жесткости, представлять. Думать.
На самом деле думать весело везде. Абстрактное скучно рождается только тогда, когда мы сами этого хотим. Глупо мереть "скучно" одинаковыми мерками.
Иногда хочется поговорить.
Нет, не обсудить, не сказать то самое, что нужно было бы сказать, а действительно поговорить. Не мерясь количеством фраз, не стараясь понравится, быть уважительным и нет, не подстраиваться под собеседника, не разбрасываться своей эрудицией, а просто поговорить.
Так, чтобы потом хотелось обняться и сидеть в тишине.
Бывают солнечные дни.
Те самые, в которых столько энергии, тепла и света, когда тебе кажется, что ты всесилен и время твое бесконечно. Успеть бы все. Здесь. Сейчас.
А потом становиться темно и что-то рвется. Тянет в серость.
- Зачем?
Тысячи и тысячи. Увязшие в своей стабильности, черпающие миры из чужих мыслей, все так же слывущие мечтателями.
-Зачем?
Ты тоже никто, мой вечно странствующий друг, и в твоем мутном взгляде, уже давно не отражается естественная реальность. Мой искаженный друг.
Вокруг нас только дым от сигарет, и раз за разом, разрывая аккуратные пакетики с веселыми смесями, он поднимает голову и встречается бездумным взглядом с потолком. Ему страшно, страшно так и не понять.
- Зачем?
То, что ты ощущаешь постоянно, мой странствующий друг, зовется скука и она остра в своих проявлениях, особенно для таких впечатлительных людей как ты.
- Зачем они живут?
Чего хотят от одинаковых дней? И почему стремятся к рутинным целям? Почему не проживают, а стараются по скорей дожить?
В руках у тебя ложка, ты включаешь плиту и пускаешь синие язычки по квартире и снова затягиваешь ремень.
- Зачем живешь ты, мой странствующий друг?
