Есть вещи, о которых важно
знать, лишь потому, что так говорят другие, эти другие, они такие же так мы. Им
в свою очередь говорили так другие другие, и так до бесконечности. Вернее,
этому есть конец, вот только чтобы найти его, нужно уйти гораздо дальше, чем может
человеческий разум.
Простые истины. Так много они
значат. Так много?
Когда ты делаешь что-то во
вред, пусть даже и не в отвратный вред, который обливает тебя грязью, лишь одним
о нем упоминанием, а тот малый, чьими жертвами становимся мы. Ежедневно и
ежечасно. Мучает ли вас совесть? Вряд ли.
-Тихо... ш-ш… Они нас услышат, - девочка с забавными косичками прикладывает палец к губам. Она плотнее захлопывает двери и задергивает шторки на окнах. Теперь они сидят на полу. Темно и душно.
- Нужно принести лампу, - говорит мальчик. Они разожгут костер и будут жарить эти белые штуки на палках. Так всегда делают в походах, он видел это по голубому экрану телевизора в гостиной.
-Да, но сейчас тихо! – вдвоем замирают и прислушиваются.
Вот он, крадется, ломая ветки. Шишки с хрустом ломаются под его когтистыми лапами. Он гуляет, ищет их, вынюхивает черным носом и лязгает зубами. Но здесь они в безопасности, он не доберется сюда, хотя они его слышат, как он ходит, как тяжело дышит за стеною.
Но рано или поздно я его найду. Рано или поздно.. Но только, наверное, лучше поздно, ведь именно по дороге к счастью случается самое смешное в нашей жизни.
Что такое счастье? Обыденность, от которой рождается эйфория.
Что-то.
Я смотрю на скелет елки. Его старательно обклеивает зелеными заплатками оранжевая машина с длинными руками. Аля смотрит на полусобранную елку и горестно вздыхает, закидывает чехол на плечо.
- А помнишь, как мы танцевали тут.Я киваю, засовываю руки в карманы. В пальцах тоненькие иголочки, они же покрывают все лицо, впиваются в меня блестящими остриями.
- А ещё было холодно, - продолжает она. - и мы бегали за чупа-чупсами в ларек, а ещё тогда мальчик упал с дерева.
Я рассеяно улыбаюсь, Аля тоже улыбается, мы обходим белое здание и елка пропадает из виду.
- Ты ещё тогда так замерзла и плакала от холода,как давно это было, - она пихает меня в бок.
Что-то произошло.
Взрослые уже не казались огромными, они не были вечно правы, а их поступки были всего лишь поступками обычных людей. Она перестала радоваться дождю и снегу, но все ещё улыбалась, когда появлялось солнце. Ей уже не казались чудом мелкие разноцветные камушки на улицах, машины не шумели в голове. Она ела, когда ей захочется, она поняла, что ночи не созданные для сна, все-таки нужны именно для этого. Она перестала делить мир на хорошее и плохое, не проводила четких линий. Люди не были привязаны к ней стальными тросами, а всего лишь неспешно шли рядом, готовые в любой момент исчезнуть. Бывало что-то такое... что заставляло смущаться, ей нужно было внимание.
В голове она хранила ошметки старого мира, с рыбами в небе, с дворцами на дне океана. С дикими котами, сжимающими в улыбающихся ртах ключики от сказочных стран. Они отдалялись, становились непонятными со своей отсутствующей логикой, с такой манящей, звенящей,заставляющие все внутри сжиматься от восторга.
Он был уродлив. С жиденькими, сползающими на лоб волосами, они падали водянистые глаза, и закрывали сливовые, липкие ресницы. Казалось, что он всегда плакал. Он был нескладен, неказист. С длинными негнущимися руками и такими же ногами. У него были кривые, скрюченные ручки, под ногтями он носил траур.
Он, весь исцелованный солнцем, бледный, как смерть, загнутый знаком вопроса, постоянно скалящийся желтыми зубами. У него был скрипучий голос, как ржавая калитка, противный голос, он еле шевелил тонкими растрескавшимися губами, когда говорил, они святились болячками, и казалось, сейчас расползутся, упадут на острый подбородок.
Он жил один. Его дом стоял в стороне. Такой же неправильный, как и его хозяин. Облезлый, с висящей на одной петле дверью, со скользящим, драным забором и темными маленькими окошками.
Временами выходил на центральную улицу и распугивал прохожих. Перед ним закрывались все двери, и никто не улыбался ему. Он любил смотреть на то, как танцуют прекрасные девушки на площади. Но и те прекрасные девушки с отвращением прекращали свои танцы, он скалился неживой улыбкой и уходил, сжимая ломких пальцах потерянные цветные ленты.
Он привязывал их на дерево во дворе и любил смотреть, как с ними играет ветер. По вечерам он играл на флейте. В животе у него жили бабочки.
Не знаешь.
Все вокруг шумит и кричит, движется, изменяется, падает и скатывается, вихляет на поворотах и резко взмывает вверх. Мы сидим в небольшом импровизированном кружке. Передо мною шуршит химия. Я яростно пишу, не старясь вникнуть в суть текста. Рядом со мною Миу, она поднимает палец вверх и громко объявляет показывая на сражающихся в виртуальных мирах собратьев.
- Они бесполезны!
Виндеч давится яблоком, он, потревоженный резкой перемены громкости в ближайшем к нему расстоянии, выглядит нелепо. "Бесполезные"не обращают на нас внимание.
- А ты! - Миу тыкает в Вендиче. Тот кашляет, с выпученными глазами, - ты просто эгоистичен!
- С чего это? - возмущается парень. Голос у него будто рвется.
Однажды
Ему нравился белый. Ему нравился сок из винограда, ему нравился гранат с косточками, нравились свои почерневшие руки, нравился шарф, вязанные шарф от которого пахло хозяйственным мылом.Он любил сидеть на скамейки и разглядывать прохожих, любил кататься на автобусе. Он выбирал любой и ехал до конечной станции, потом выходил и шел до дома пешком.
Он ходил на площадки детского сада и с нежностью трогал оставленные детьми игрушки. Он иногда забирал их с собой. Складывал в шкаф с фанерной дверцей. Шкаф был белым, как и все в его квартире.
Он собирал улыбки. Собирал разбитые носы и горькие слезы. Собирал дожди по четвергам и расслабленность по пятницам. Ловил снежинки, облитые новогодним праздником. А в мае трепетно оберегал печальную радость.
Он растил цветы на подоконнике, заставлял их гнить, а потом снова возвращал к жизни.
- М.. Там небо крошиться…
Хью закрывает двери балкона, он проходит в комнату и становится тихо. Яркая вспышка на мгновение освещает контуры предметов, заставляет отбросить их длинные тени. Хью подлетает к двери и смотрит во все глаза. В руках у него фотоаппарат, очень плохой и очень раздолбанный.
- Черт, - тянет он и снова открывает двери.
Ливень ударяет мне в голову. Становится шумно и свежо.
- Да закрой ты! – кричу я. Наконец нахожу спички и зажигаю свечку, маленькую круглую свечку. Я сажусь на пол и ставлю её перед собою, закрывая руками от врывающегося в комнату ветра.
- Хью, закрой, - нудно прошу я.
Раздается грохот и Хью отлетает от балкона. Потом, однако, подбегает обратно. Глаза у него горят, пламя тянется за его стремительностью.
- Ты погляди! – шепчет Хью.
- Закрой! – кричу я. Хью послушно закрывает двери и кладет фотоаппарат на диван, он плюхается передо мною и трет глаза. Свечка освещает его лицо, провалы глаз становятся темнее, тени от волос складываются в тонкую паутинку.
