- Истерика тебя не красит. Я не сказал ничего, что могло бы тебя обидеть. Я не иронизировал зло, не оскорблял тебя, не хамил, не упомянул то, как сильно хочу трахнуть тебя, не вспомнил, каким ты был. Даже про работу не спрашивал. Теперь либо объяснись и дай мне по морде, либо возьми себя в руки.
Алауди: - Я держу себя в руках всегда. И раз ты уже поел, можешь быть свободен.
- Потому что ты о ней заботился? Или ты приезжал каждые вторые выходные в главное поместье просто потому, что тамошний повар готовит чудесный лимонный курд?
- Она в Швейцарии в детском саду для детишек из мафии со своей кормилицей и моими людьми. Ест хорошо, не болеет, только скучает по тебе. На счет возраста я не уверен, но любимцем все равно остаешься ты. Как и всегда.
-Я просто знаком со многими людьми. Настоящих живых друзей я вряд ли смогу пересчитать по пальцам рук. Многие потомки моей Каваллоне. Моих капореджиме.
Ты помнишь мою Семью, Алауди? Ты помнишь Этсуко? Помнишь кого-нибудь из моих капо? Помнишь Марио, моего заместителя?
- Ага. Ты тоже самое сказал, когда я просил выслушать меня о посадке мяты и вынужденной женитьбе. Но и когда я должен был отплыть в составе красных рубашек в Соединенные Штаты. Твое нежелание довольно многогранно. Как и все твои поступки.
Мафиозо отхлебнул чая без мяты.
- Ты прав, вкуснее иначе. Хочешь услышать от меня немного правды?
Алауди: - Вот от правды не откажусь. Каждый раз для меня твоя правда это что-то совершенно новое.
- Угу.
Он поставил на стол еле теплый заварочный чайник и с наслаждением принялся уплетать овощи.
- Я купил горшочек съедобной мяты для подоконника. Ты как-то заметил, что тебя тошнит от розмариновых и лавандовых кустов. Мяту, конечно, сожгло солнце, но в тот год ты женился, и сожаления испытывал лишь от семейных тягот и импульсивных поступков. Впрочем, не каждый твой импульсивный поступок был неверен морально или фактически.
Алауди: - К чему ты это говоришь про мои поступки?
Алауди: - Разумеется. Пусть мне за сотню лет, но слух у меня превосходный. Я даже слышу, как твои колени скрипят. Я с удовольствием попробую твою еду и вспомню, какую еду подавали в особняке Джотто, а какую - в твоем. И скажу, какая же была самой съедобной.
- Сегодня у нас " рождественская паэлья" с песто из хризантемовых листьев, ракушками асари, креветками, подающаяся с икрой лосося, салат из шпината, печеной моркови и свеклы и на десерт пирог из орехов пекан с мандариновым курдом. Вина? Ты знаешь, что я начал готовить благодаря тебе? Причём дважды.
Двадцать первый муниципальный округ Парижа готовился ко сну. Преимущественно работники умственной сферы деятельности идиллически ужинали, журили детей за поступки, смотрели старые французские фильмы, громко смеялись и, уж если и не вязали, то вышивали крестиком котят на салфетках. И только лишь в квартире 155 на Арсена Люпена 3/18 простая жизнь, полная гармонии, любви, процветания и взаимопонимания, прервалась неловким замечанием:
- Спасибо, но я уже закончил. Прошу к столу.
Человек, разрушивший мир и порядок, повесил фартук и дождался пока сядет белокурый инспектор жандармерии. Белокурый мужчина сел, прожигая холодными, как арктический ветер глазами источник энтропии округа, и в тот же миг Оливьеро с огромной осторожностью, как грудного ребёнка, поднял крышку с чугунной сковороды в центре стола. Он боялся уронить все, опять обжечься и всё испортить. Больше всего всё испортить. Но к счастью, запах моря и пряностей перебил ощущение тревоги.
Ты помнишь мою Семью, Алауди? Ты помнишь Этсуко? Помнишь кого-нибудь из моих капо? Помнишь Марио, моего заместителя?
Мафиозо отхлебнул чая без мяты.
- Ты прав, вкуснее иначе. Хочешь услышать от меня немного правды?
Он поставил на стол еле теплый заварочный чайник и с наслаждением принялся уплетать овощи.
- Я купил горшочек съедобной мяты для подоконника. Ты как-то заметил, что тебя тошнит от розмариновых и лавандовых кустов. Мяту, конечно, сожгло солнце, но в тот год ты женился, и сожаления испытывал лишь от семейных тягот и импульсивных поступков. Впрочем, не каждый твой импульсивный поступок был неверен морально или фактически.
- Спасибо, но я уже закончил. Прошу к столу.
Человек, разрушивший мир и порядок, повесил фартук и дождался пока сядет белокурый инспектор жандармерии. Белокурый мужчина сел, прожигая холодными, как арктический ветер глазами источник энтропии округа, и в тот же миг Оливьеро с огромной осторожностью, как грудного ребёнка, поднял крышку с чугунной сковороды в центре стола. Он боялся уронить все, опять обжечься и всё испортить. Больше всего всё испортить. Но к счастью, запах моря и пряностей перебил ощущение тревоги.